Страница 95 из 103
— Конечно, — с безрадостной улыбкой говорю я. — «Звезда» в перевёрнутом положении. Если и есть карта, воплощающая тебя, то это она, — поднимаю взгляд, встречаясь с ним глазами; он по-прежнему смотрит на меня холодно. — Это целитель без исцеления. «Светлый работник», у которого никогда не было собственного сияния, — наклоняюсь вперёд, не отводя взгляда. — В прямом положении «Звезда» — это надежда. Наставничество. Обновление. Но в таком виде? Это ложь, прикрытая светом свечи. Ложная чистота. Человек, продающий спасение, которого у него нет.
Феникс хочет что-то сказать. У него всегда найдётся что сказать — какое-нибудь самодовольное, высокомерное замечание на кончике языка. Но он сдерживается. Запирает это внутри и сидит так — как человек, которому предстоит умереть.
Перехожу к следующей карте.
«Верховный Жрец» в перевёрнутом положении.
Я смеюсь, не могу сдержаться. Сегодня справедливость слишком сладка.
— О, карты сегодня тебя ненавидят и ничего не скрывают, — поднимаю карту, давая ему увидеть перевёрнутые ключи, опрокинутую святость: — Это учитель, ставший тираном. Гуру, использующий духовность как поводок. Священник, извративший собственное учение.
Челюсть Феникса дёргается. Его маска молчания вот-вот треснет. Но он всё ещё держится.
— Последняя — «Десятка мечей», — говорю я, выкладывая финальную карту на место. — Здесь нет возрождения, — тихо добавляю я. — Никаких вторых шансов. Никаких чудес.
Кладу карту перед ним, выравнивая её с остальными:
— Это карта финальных концовок. Краха. Момента, когда правда побеждает, и монстр уже не встанет.
Поднимаю взгляд из-под ресниц, глядя на Феникса:
— Руки на стол.
Лаки делает шаг вперёд, в его лице читаются смерть и насилие. Он хватает Феникса за запястья и одним резким движением перерезает верёвки. Феникс вздрагивает, рычит и откидывается на спинку стула. Лаки встаёт прямо за ним, удерживая его на месте — зажатого между стулом и столом.
— Руки на стол, — повторяю я, приподнимая подбородок, пока в глазах Феникса нарастает паника.
— Пожалуйста, — наконец произносит он — всего одно тихое, жалкое слово, пока его лицо искажается отчаянием. — Не надо.
— Сомневаюсь, что это слово когда-либо тебя останавливало, — шепчу я, наклоняясь вперёд. — Руки, — я хлопаю ладонью по столу, заставляя Феникса вздрогнуть, — на ебучий стол, Феникс Марроу.
С его губ срывается звук, нечто среднее между стоном и криком, дыхание учащается. Лаки рычит у него за спиной, и Феникс осторожно кладёт руки на поверхность дубового стола, прямо на выемки.
Я улыбаюсь.
Наконец-то.
Наконец-то.
Я так долго ждала этого момента, и вот он настал. Сердце бьётся чаще, адреналин разливается по венам, и это, чёрт возьми, почти лучшее ощущение в мире.
Под столом мои руки сжимают рукояти кинжалов. Глаза Феникса расширяются от страха перед неизвестностью. Злобная усмешка расползается на моих губах, когда я выхватываю оружие. С силой вонзаю их — лезвие проходит сквозь плоть прямо в дерево. Раздаётся очень, очень приятный хруст: я сломала одну из мелких костей в его руке.
Обожаю, когда так получается.
Феникс кричит, дикий, животный звук эхом разносится по комнате.
Я даже не вздрагиваю. Я уже делала такое. Знаю, как кричат монстры, осознавшие, что они смертны. Они вопят, плачут, из ноздрей текут сопли, пока они разваливаются на части.
Наклоняюсь ближе и шепчу:
— За каждую женщину, доверившуюся тебе. За каждый раз, когда ты этим воспользовался. За все лживые обещания, что ты давал. За каждое тело, зарытое в пустыне. За каждую крупицу бога, которым ты притворялся. За Джулс.
Он уже дрожит, кровь струится по столу. На имя Джулс он не реагирует — уверена, он даже не помнит её.
— Блять! Ты.. ты не лучше меня!
Я встречаюсь с ним взглядом:
— Только вот мои жертвы не были невинны. Может, я и монстр; возможно, мой моральный компас слегка искривлён. Но каждый, кого я пригвоздила к этому столу, заслуживал того. Ты — не исключение.
Тянусь за пакетом.
Он пытается отпрянуть, глаза расширяются. Надеюсь, он помнит тот день на парковке. Надеюсь, он понимает, как близок был к смерти тогда.
— Нет, пожалуйста! — визжит он, теряя последние остатки достоинства. — Я.. я не буду больше! Ты права. Мне не следовало так поступать! Я остановлюсь. Закрою клинику, удалю все аккаунты! Больше никого не трону! — Феникс пытается вырваться из моих кинжалов, раздаются хриплые, влажные звуки, но он лишь ранит себя ещё сильнее, отчего кричит ещё громче.
— Ты прав, — говорю я, когда Лаки отходит в сторону, а я встаю позади Феникса. — Ты больше никого не тронешь.
Натягиваю пакет ему на голову.
Он дёргается. Они всегда так делают. Я усиливаю хватку, затягивая пакет вокруг шеи. Чуть шире расставляю ноги. Он вдыхает — и вместо воздуха встречает пластик. Откидывает голову назад, пытаясь ударить меня затылком в грудь, но я предугадываю это и толкаю его голову вперёд, не ослабляя хватки на шее.
Закрываю глаза. И в тишине я вижу её — девушку, которая однажды пришла ко мне на гадание: сияющие глаза, смех о парне, заставлявшем её чувствовать себя солнцем. Ту, что ходила со мной пить кофе даже посреди ночи. Ту, что всегда совершала безрассудные, но безобидные поступки. Ту, что смотрела со мной все страшные фильмы.
Джулс. Ту, что заболела слишком рано. Ту, что перепробовала столько вариантов — и все подвели её. А потом она доверилась Фениксу. И он брал, брал и брал, пока не забрал всё.
Джулс. Она была в отчаянии, и этот человек знал.
Феникс дёргается, плечи судорожно вздымаются, он снова и снова пытается вдохнуть. Рвётся, пытаясь освободиться от кинжалов, вырывает руки, но выбраться не может.
Его движения замедляются. Он раз за разом пытается втянуть воздух — и каждый раз безуспешно. Плечи опадают. Последний раз содрогается. Я чувствую, как он начинает обмякать. На всякий случай ещё крепче сжимаю пакет.
И наконец, Феникс обмякает окончательно.
Я жду лишнюю минуту, всегда так делаю, чтобы убедиться наверняка.
Десять секунд. Он не шевелится.
Тридцать секунд. Он больше не пытается вдохнуть.
Сорок секунд. Полная тишина.
На шестидесятой секунде я отпускаю пакет, и он тело оседает на стол.
Повисает тишина — тяжелее всего, что я когда-либо ощущала. Правосудие всегда сладко на вкус, но это немного другое. Все остальные убийства — кроме Портера — были ради справедливости для других женщин. Но этот пытался убить и меня. Он не просто причинил боль Джулс. Он поднял руку. Отравил меня.