Страница 92 из 103
— Постарайтесь какое-то время избегать детокс-напитков и порошков, — добавляет врач. — И, может быть.. придерживайтесь обычных смузи. Бананы, клубника, йогурт. А не того, что было в тот раз.
— Да, — сухо отвечаю я. — Больше никаких смузи. Поняла.
Он делает несколько пометок в своей папке.
— Мы ещё немного понаблюдаем за вами, но через несколько часов сможете отправиться домой.
— Спасибо, доктор, — говорит Лаки и улыбается. Врач отвечает ему улыбкой и выходит из палаты к следующему пациенту.
В комнате снова тишина. Тихо гудит капельница, ровно тикает кардиомонитор.
Лаки всё ещё сидит рядом и смотрит на меня так, будто я сделана одновременно из стекла и молнии. Его большой палец медленно чертит круги на тыльной стороне моей ладони.
— Ты правда сказал им, что я отравилась оздоровительным смузи?
Он пожимает плечами:
— По сути, это правда.
Я смеюсь, хотя горло дерёт, но не могу остановиться.
— И они правда не задавали вопросов про это? — я поднимаю запястья. Они в жутких синяках, потому что Феникс привязывал меня к стулу.
— Это же Лас-Вегас, — пожимает плечами Лаки. — Каждую ночь через эти двери проходит что-нибудь ещё более странное. Там, в коридоре, был парень с верёвкой на запястьях и шее. Всё тело выкрашено в жёлтый, на нём был подгузник. А как он шёл.. Я почти уверен, у него там что-то застряло в жопе.
Я фыркаю и качаю головой:
— И зачем мы здесь живём?
Лаки улыбается в ответ, подходит ближе и целует меня в лоб.
— Потому что Лас-Вегас — дом для таких психопатов, как мы.
— Да, ты прав, — с улыбкой отвечаю я.
Он смотрит на меня сверху вниз, и я встречаюсь с ним взглядом, с этими пронзительными зелёными глазами. Он старается. Старается держаться, шутить со мной. Но очевидно: то, что случилось со мной, сильно его потрясло.
Он выглядит измождённым: синяки на челюсти, порезы на руках, рукав рубашки порван. Но то, как он на меня смотрит.. Это преданность, доведённая до самой чистой формы. Безрассудная и пугающе настоящая.
— Я думал, ты умрёшь, Уиллоу, — говорит он, и его голос впервые дрожит. — Когда я нашёл тебя, ты дышала как-то не так. Я.. — он замолкает, сжимает челюсть, с трудом выдавливает слова: — В жизни я навидался всякого, Уиллоу. Но ничего меня так не пугало.
Всё тело болит за него, за этого человека, который любит меня так яростно, что прошёл через кошмар, чтобы меня спасти. Я сжимаю его руку:
— Эй. Посмотри на меня.
Он поднимает взгляд, лицо бледное.
— Я всё ещё здесь, — шепчу я. — Ты меня не потерял.
Он наклоняется и прижимается лбом к моему лбу:
— Больше так не делай. Не будь никогда при смерти, — хрипло произносит он.
— Поставлю напоминание в телефоне, — говорю я. Если буду шутить, то не заплачу.
Он тихо смеётся, и я чувствую, как лёгкая вибрация отдаётся на моей коже. От него пахнет дымом и мылом.
— Я люблю тебя, — говорит он в пустоту между нами.
Я отвечаю не сразу. Просто позволяю тишине тянуться до тех пор, пока в груди не начинает ныть, и только тогда шепчу:
— Я знаю. Я это чувствую, — открываю глаза и упираюсь прямо в его зелёные. Они смотрят в мою изломанную душу без стеснения. и— Я тоже тебя люблю, Лаки.
Впервые с той секунды, как Феникс схватил меня, мой пульс звучит не как отсчёт до взрыва.
Он звучит как возвращение домой.
Но мы — это мы, так что покой длится недолго.
Всё начинается с голосов в коридоре. И они далеко не тихие.
Женский голос, резкий и властный:
— Меня не волнует, что приёмный час ещё не начался. Там, за дверью, — моя невестка и мой сын. А я уже два часа жду.
Мужской голос, спокойный и усталый:
— Марит, она медсестра. Необязательно её запугивать.
Та же женщина, но уже строже:
— Я не запугивала. Я просто прояснила иерархию власти.
Лаки тихо стонет рядом.
— О нет.
— О нет? — переспрашиваю я, уже внутренне готовясь к удару.
— Мои родители.
Дверь распахивается прежде, чем я успеваю ответить, и внутрь заходит женщина, которая выглядит так, будто может одним своим присутствием усмирить любую бурю — или же разжечь новую, если сочтёт нужным. Высокая, тёмно-русые волосы убраны в аккуратную косу, острые глаза мгновенно сканируют каждую деталь.
— Уиллоу, — говорит она, и в её голосе слышится облегчение, а может, даже.. что-то похожее на нежность? — Ты очнулась.
Я моргаю.
— Вы, должно быть, Марит. Командирша медсестёр.
Лаки давится смешком. Марит — нет.
— Я вовсе не злая, правда. Просто.. нетерпеливая. И, возможно, слегка командная. А они пытались мне сказать «нет».
Я улыбаюсь. Мама Лаки мне нравится.
За её спиной в дверях возникает высокий мужчина. Он чуть шире в плечах, чем Лаки, но такого же сложения, и глаза у него такие же зелёные. И волосы точь-в-точь такие же блондинистые. Выражение его лица не поддаётся прочтению, пока он не делает шаг вперёд и не произносит:
— Ты, должно быть, та самая чёрная кошка с девятью жизнями.
Я перевожу взгляд на Лаки, хмуря брови. Неужели он и правда рассказал отцу про своё прозвище «Кошечка с Кинжалами»?
— Чёрно-кошачья энергетика, — поясняет его отец, заметив моё замешательство. — Ты обманула смерть. Я Андерс.
Он широко улыбается, по-волчьи, с хищной гордостью. Протягивает мозолистую ладонь — огромную, но при этом удивительно бережную.
— Приятно познакомиться, — говорю я, хотя окончательного мнения у меня пока нет. Судя по тому, что рассказывал Лаки, эти люди опасны. Не просто так он десять лет притворялся мёртвым и скрывался от них.
Но энергия в палате совсем не злобная. Более того, в них есть что-то такое, отчего мне становится спокойно. И у меня такое чувство, что, каким бы образом я ни выбралась из того кошмарного домика Феникса, они к этому руку приложили.
Марит подходит к кровати и изучает меня с пугающей точностью — взглядом, который говорит: она раскусит ложь ещё до того, как я успею её придумать.
— У вас с этим самозванцем занятная история вышла. Лаки кое-что утаил, но я могу дорисовать картину в своем воображении.
— Уверена, что так, — осторожно отвечаю я.
Но Марит улыбается одобрительно, даже с теплотой.
— Ты дерзкая. Ты мне нравишься, — она похлопывает Лаки по руке. — Она тебе больше подходит, чем я думала.
— Мам, — предостерегающе тянет он.
— Что? Ты вечно выбираешь хаос. Я просто рада, что на этот раз хаос с характером.
Я с трудом сдерживаю смех. В этом странном ощущении есть что-то уютное — то, как она обезоруживает меня, даже не стараясь. Никакой фальшивой слащавости. Просто правда.