Страница 81 из 103
— Лаки! — кричит она, и я готов умереть счастливым, услышав свое имя на её губах, когда она кончает.
Когда она достигает пика наслаждения, я притягиваю её к себе и ложусь на спину. И она, кажется, сразу понимает, чего я хочу. Она забирается на меня, и я почти теряю самообладание, когда она опускается на мой член. Хватаю её за бедра и вхожу в неё, а она скачет на мне, как на чертовой лошади.
— Я хочу, чтобы ты кончил в меня, Лаки, — шипит Уиллоу, прыгая на мне изо всех сил. — Да. Сейчас.
— Чертовски хорошая девочка, — ворчу я, входя в неё и выходя, наслаждаясь каждым громким влажным звуком, эхом разносящимся по комнате.
И я теряю самообладание. Прямо здесь. По её команде. Я кончаю с рыком, впиваясь пальцами в её кожу. Сжимаю её так сильно, что она падает на меня, прижимаясь к груди. Её пальцы впиваются в мои грудные мышцы, и от этого я кончаю ещё сильнее, пока она овладевает мной.
Мы лежим так добрых шестьдесят секунд, оба дышим так, будто только что пробежали пять километров. Я прижимаюсь лбом к её виску, пока она пытается восстановить дыхание.
— Эй, — тихо говорю я, уткнувшись в её волосы. — Ты со мной?
— М-м-м.. — я понимаю, что она улыбается, глядя на своё отражение в окне, и от этого чувствую себя чёртовым гением, ведь это я устроил нас именно здесь. На её лице та самая расслабленная улыбка, словно она решила задачу, которую остальной мир даже не способен сформулировать. — Мне нравятся эти окна.
— Мне тоже, — признаюсь я, глядя, как мы лежим грудь к груди. — Потому что они показывают то же, что вижу я. Но ещё эти окна как будто доказательство. Что ты настоящая. Что я не выдумал тебя от одиночества.
Она поворачивается в моих объятиях и целует меня — медленно, благодарно и сокрушительно.
— Ты не выдумал меня, — говорит она.
Я беру её лицо в ладони. Не говорю «я люблю тебя» — за последние десять минут я уже выразил это тремя сотнями разных способов. Вместо этого я целую уголок её рта, линию челюсти, место, где бьётся пульс, и шепчу единственную правду, которая ещё не звучала:
— Я всегда буду рядом, помогу тебе пройти через всё, что захочешь.
— Спасибо, Лаки, — шёпотом отвечает она. — Именно это мне и было нужно.
~
Иногда по ночам театр дышит вместе со мной. Сегодня он вдыхает, когда я поднимаюсь, и выдыхает, когда опускаюсь, — а весь зал гудит на этой низкой частоте, означающей, что я их зацепил: каждый взгляд, каждое затаённое дыхание, каждый нервный смешок, который я вытягиваю, будто ниточку.
Голос Марко шепчет у самого уха:
— Плавно на площадку, Шейд, дым через три счета, пиротехника по сигналу.
Ритм безупречный, чёткий, как лезвие. С новым приёмом Тоби скользит по сцене почти бесшумно. Счёт Саши настолько прочно вошёл в моё тело, что мне даже не нужно думать — ритм живёт в моих запястьях, в каждом повороте, в напряжении мышц живота, которое помогает мне выполнять трюки.
Но я выступаю не для пяти тысяч. Я выступаю для одного человека.
Её чёрные волосы кажутся почти греховными, а взгляд — словно вызов. Ноги скрещены, губы изогнулись в усмешке, которая будто говорит: «Я точно знаю, как сильно ты теряешь голову из-за меня». Каждый раз, когда оборачиваюсь, я ловлю её взгляд. И с каждым таким взглядом моё выступление становится ещё ярче — больше риска, больше контроля, больше этого «смотри на меня, детка».
Прилив адреналина бьёт, словно ещё один луч прожектора. Она смотрит на меня, и каждый трюк, который я когда-либо отрабатывал, кажется стоящим того. Я кручусь в воздухе, шёлк скользит в руках, делаю идеальное сальто, именно такое, за которое мне устраивают овации стоя.
Тридцать блаженных минут всё в мире на своих местах. Я на вершине.
Затем мой взгляд скользит мимо Уиллоу, без какой-либо причины. Назад, на ряд выше, ближе к центру. Обычно я не сканирую зал. На самом деле я даже сейчас не это делаю.
Просто знакомое лицо приковывает мой взгляд.
Моя мама.
— О, ебучий случай..
Рядом с ней мой отец. А рядом с ним Мормор, моя бабушка. И тётя. Оба дяди. Целый ряд семьи Торвик.
Моё сердце обрывается. А следом и я.
Буквально.
Я промахиваюсь всего на дюйм — всего на один дюйм, — но этого достаточно. Хватка срывается, шёлк выскальзывает из рук, и гравитация вцепляется в меня, словно бывшая с дурными намерениями.
Я падаю с двенадцати футов. Глухой удар разносится эхом. Зрители ахают. Боль вспыхивает в рёбрах и левом локте, такая острая, что в голове невольно проносится ругательство.
А потом я слышу это:
— Gutten min8!
Крик Мормор отскакивает от стен, словно тревожный колокольный звон. Клянусь, даже пиротехник замирает на полудвижении.
— О мой Herregud9! — вопит мама. И тут же срывается с места. Она перелезает через сиденья без малейших колебаний, расталкивает людей на пути и наконец вырывается из первого ряда. Взбирается на сцену, словно перепуганная горная коза в дизайнерском платье. — О мой Herregud! Мой малыш! У тебя идёт кровь?!
Да. Душевная.
Зрители ахают, пока она несётся ко мне, светлые волосы развеваются за её спиной, тушь уже потекла. Где-то позади папа кричит:
— Отойдите! Он ранен! — а потом и он начинает перелезать через людей, будто это учебная пожарная тревога, а все вокруг просто мешают.
Впервые я смотрю в лица людей, которых никогда не думал увидеть снова. Это они меня создали. Они вылепили из меня того, кто я есть. Причина, по которой мне пришлось инсценировать собственную смерть.
Мои родители.
Мозг словно замыкает.
Публика наблюдает, затаив дыхание, не понимая, что, чёрт возьми, происходит.
Я стою на коленях, изо всех сил стараясь сделать вид, что так и было задумано, а мама тем временем ощупывает моё лицо:
— Ты мог сломать шею! Что ты вообще там вытворял?!
Она пытается стянуть с меня маску, но я резко дёргаю её вниз, не давая себя разоблачить.
— Прекрати!
Я буквально в аду.
Ад, оказывается, с бархатными занавесками и слепящим светом прожекторов.
— Мам, пап, пожалуйста.. это моё шоу, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.
— Не шевелись, а если у тебя сотрясение? — суетится мама, поворачивая мою голову из стороны в сторону и вглядываясь в глаза.
Отец оборачивается к залу и машет зрителям. И публика смеётся. Будто думает: «А, может, это часть представления? Может, он не сломал себе шею. Может, сейчас ещё и клоуны выйдут».А Мормор тем временем громко молится всем скандинавским богам, каких только может вспомнить.
Потрясающе.
Внизу, в зале, всё ещё на своём месте, я замечаю, что тётя достала телефон и снимает весь этот хаос — непонятно зачем.