Страница 45 из 103
Я ни на секунду не притворяюсь, будто речь идёт о правосудии в официальном смысле. Это личное. Это каждая девушка, которая пришла к его порогу с просьбой о жилье и ушла, лишившись достоинства. Это каждая проигнорированная жалоба, каждое тихое сообщение, удалённое из страха, что тебя назовут скандалисткой.
— Ты брал отчаявшихся и голодных женщин и заставлял их делать отвратительные вещи, — говорю я холодно. Губы кривятся, пока я наблюдаю, как он борется с моими кинжалами. — Ты использовал свой сморщенный пенис как инструмент для переговоров. Ты использовал ключи в своей руке как кандалы, сковывающие жизни женщин. Ты говорил девушкам, что их тела — цена крыши над головой.
— Всё было не так! — орёт Дасти. Он дёргается назад, и струя крови брызжет ему прямо в лицо, словно насмешка. Это дьявольски приятно. — Всё было по согласию, тупая ты сука!
Кровь — это не эстетичная картинка. Это громкая, грязная вещь, пахнущая железом, правдой и унижением. Она собирается каплями, стекает, существует как доказательство того, что мир не так чист, как обещают брошюры.
— Ты украл безопасность, — говорю я. — Ты продавал защиту, и вместе с ней стыд. — Мой голос не дрожит, я продолжаю: — И ты выходил сухим из воды восемь лет. Но сегодня этому пришёл конец. Я увижу тебя в аду.
Не-Кейд отходит в сторону, когда я встаю со своего места и, поднимаясь, хватаю чёрный пластиковый пакет из-под стола.
— Что? — в панике спрашивает Дасти. Глаза у него размером с блюдца. — Нет, я..
Я больше не желаю слушать его оправдания. Натягиваю пакет ему на голову и туго затягиваю вокруг шеи, перекрывая доступ воздуха. Он пытается вдохнуть, и пластик тут же вдавливается в рот. Мышцы напрягаются, он дёргается, ударяясь головой о мою грудь. Порезы на его руках углубляются, раздаётся хруст кости.
Дасти кричит, но ни звука не вырывается наружу, ему нечем ни вдохнуть, ни издать крик.
Тридцать секунд судорожных рывков. Я чувствую на себе взгляд Кейда, но не отвожу глаз. Не теряю концентрации. Он уже видел, как я это делаю. И сам выбрал остаться и смотреть, как я делаю это снова. Я лишь усиливаю хватку, когда Дасти пытается рвануться вперёд. Кажется, он пытался порвать кинжалами пакет там, где у него рот. Умный ход, так он бы получил воздух. Но я отдёргиваю его назад.
Я думаю о каждой женщине, чья жалоба была сложена в папку и засунута в ящик стола. Думаю о тех, кто входил в свою новую квартиру со слезами на глазах. Представляю лица, искажённые страхом и долгами.
Позволяю себе представить, что теперь им дышится легче, и это придаёт мне сил.
Ещё тридцать секунд — его судороги слабеют. Ещё сорок — он слегка покачивается, движения замедляются.
А потом, наконец, он обмякает и падает вперёд, лбом ударяясь о мой стол. Замирает, словно марионетка с перерезанными ниточками. Наступает гнетущая тишина, такая, что у неё есть вес, запах и какое-то нелепое, личное священство. Я не свожу глаз с его спины, слежу за дыханием, за тем, как грудь поднимается и опускается. Но этого не происходит. Жду полных две минуты, прежде чем окончательно убедиться, что он мёртв.
Наконец, я отпускаю пакет. В комнате пахнет медью и ладаном, странный обряд того, что уже случилось, и того, что случится снова.
Не-Кейд позади меня медленно, протяжно выдыхает. Я пока не оборачиваюсь к нему — ещё не время.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Но ответить я не успеваю, едва он замолкает, в переднюю дверь громко стучат.
Паника накрывает меня.
Стук снова раздаётся в дверь, словно молотком судьи. Моё сердце пытается пробить рёбра насквозь. На долю секунды думаю, — вот и всё, конец, оранжевый тюремный комбинезон станет моим новым цветом. Ладони скользкие от пота, пятна крови расплываются по дубовому столу, а труп лежит, словно гротескный реквизит в пьесе о преступлении.
Не успеваю я и моргнуть, чтобы привести мысли в порядок, как Не-Кейд уже действует.
И я совершенно не понимаю, что, чёрт возьми, происходит.
Одним движением он стягивает с себя рубашку, швыряет ботинки и носки в угол комнаты и нарочито взъерошивает волосы, словно брат по студенческому клубу, который вывалился не из того женского общежития. Его взгляд встречается с моим: спокойный, острый, зловещий.
— Молчи, — бросает он и, потому что он настоящий безумец, наполовину расстёгивает джинсы, будто пробуется на роль в порно-пародию на «Один дома».
Я смотрю на него в полном замешательстве, гадая, что, блять, он творит. Но он выходит из комнаты и широким шагом направляется к двери, за которой нервно заглядывает внутрь пожилой мужчина. Я приоткрываю дверь лишь на щёлку, скрывая за ней место преступления, и наблюдаю за разворачивающимся безумием.
Кейд отпирает дверь и распахивает её перед встревоженным мужчиной.
— Что, чёрт возьми, тут происходит? — спрашивает тот. — Я слышал крики. Это было здесь?
Кейд стоит перед ним с голой грудью, а улыбка у него такая острая, что ложь продастся ещё до того, как с губ сорвётся хоть слово.
— Эй, приятель, — обращается он к мужчине снаружи. — Это.. Бля, это так неловко. Извини, если мы тебя напугали. Моя девушка просто немного.. увлеклась, — он неопределённо машет рукой через плечо, будто я из тех девушек, что пускают кровь посреди ролевой игры.
Мужчина моргает, мгновение смотрит на Кейда в замешательстве. А потом ложь Кейда действует.
— Э-э.. Вы.. В таро-магазине?
Не-Кейд — настоящий гений.
Его улыбка — чистое дьявольское озорство.
— Не суди, пока не попробуешь. Оракул-шик — это новый бондаж.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, зажав рот рукой, пока на лице мужчины сменяются выражения ужаса, жалости и чего-то еще. Он бормочет что-то вроде «потише» и уходит в ночь.
Кейд закрывает дверь с мягким щелчком. Оборачивается. Ухмыляется так, будто этот гад знает, что только что получил «Оскар» за лучшую импровизированную отмазку.
Не успевает паника отступить, как я начинаю смеяться — резко и беспомощно. Моё тело сотрясается от истерики, облегчения и осознания того, что, чёрт возьми, только что произошло.
— Что бы ты без меня делала? — повторяет он, самодовольный и сияющий, весь такой невозмутимый, несмотря на труп, остывающий в десяти футах отсюда.
— Наверное, не стояла бы здесь возле кровавого стола, и не убеждала бы соседа, что я заставляю тебя кричать во время извращенного таро-секса, — огрызаюсь я с безумной ухмылкой.