Страница 28 из 103
ГЛАВА 8
Не-Кейд
Первое правило Сейнта Шейда? Грузить тело нужным топливом.
Я вываливаюсь из постели на рассвете, мышцы уже ноют после вчерашних репетиций, и прямиком направляюсь на кухню. Из окон пентхауса открывается золотистый, пыльный вид на пустыню, но моё внимание приковано к столешнице, где я выстроил завтрак, словно безумный учёный — набор пробирок для опытов.
Восемь омлетов. Гора овсянки, замоченной на ночь в миндальном молоке, утопленной в арахисовой пасте и банане. Протеиновый коктейль с двумя мерными ложками сывороточного белка и чудовищной дозой креатина. А ещё, потому что я маньяк, куриная грудка, которую я приготовил вчера вечером. В шесть утра. Потому что это тело? Оно работает не на вдохновении.
Я ем в тишине, одной рукой листая телефон. «ТикТок» требует от меня нового поста — аккаунт Сейнта Шейда словно бездонная яма, жаждущая очередного хайпа. Я игнорирую. В директ-сообщениях настоящее месиво: половина умоляет показать лицо, другая половина предлагает части тела, которые им, вероятно, не стоит выкладывать в интернет. Но ничто из этого больше не заставляет моё сердце биться чаще.
Только один человек способен на это сейчас. И она даже не знает моего настоящего имени.
Эта мысль заставляет меня стиснуть зубы. Допиваю остатки коктейля, ставлю бутылку на стол и направляюсь в спортзал.
Двери лифта открываются в впечатляющее, но, по крайней мере этим утром, пустое пространство на втором этаже. Лаконичное, индустриальное, всё в зеркалах и матово-чёрном покрытии. Здесь тихо, ни инфлюенсеров, делающих селфи в зеркале, ни качков, орущих во время становой тяги. Только я и железо.
Начинаю с подтягиваний с утяжелителем, жилет плотно пристёгнут к груди. Плечи вопят, вены вздуваются на руках. Затем перехожу к махам гирей, 90-фунтовая гиря взлетает в воздух так, будто хочет оторвать мне руки. Мой хват крепок, как сталь, но даже у стали есть предел прочности, и я делаю упражнения до тех пор, пока в глазах не темнеет.
Акробатика не прощает слабости. Если я не смогу удерживать вес своего тела больше часа, то могу разбиться насмерть посреди трюка на глазах тысяч людей. Простая математика.
К тому моменту, как я приступаю к отжиманиям в стойке на руках у зеркальной стены, пот стекает по спине, капая на мат. Моё отражение смотрит на меня, вверх ногами, с вздувшимися венами, покрасневшим лицом, волосами, прилипшими к лбу.
Это та часть меня, которую никто не видит. На сцене Сейнт Шейд выглядит непринуждённо. Но за маской? Это сплошное наказание. Каждое повторение напоминает, что ошибка означает падение с высоты в тридцать футов.
Завершаю растяжкой, которую другие назвали бы пыткой. Подколенные сухожилия дрожат, когда я наклоняюсь вперёд, прижимая грудь к бёдрам. Затем поворачиваюсь. Я ненавижу это и люблю одновременно.
Двадцать минут спустя направляюсь в театр, готовый к ещё одному дню, который выбьет из меня всю душу. В помещении пахнет потом, металлом и перегруженными проводами. А это значит, день будет хорошим.
Марко вышагивает круги по бетону, бормоча подсчёты себе под нос. Джуно сидит на полу сцены, скрестив ноги, и смотрит на меня так, будто уже составляет мою надгробную речь. Потому что я сказал команде, что у меня есть новый трюк, который я хочу проработать.
— Итак, — говорю я, разворачивая чертёж, над которым просидел полночи, — назовём это «Железным сердцем».
— Чёрт возьми, — бурчит Джуно. — Уже тревожный звоночек.
Я не обращаю внимания, с хлопком расправляю лист. Рисунок незамысловатый, но чёткий, исполинский механический пресс, две изогнутые стальные плиты подвешены на цепях. А между ними — я.
— Начинаю в цепях — на запястьях, лодыжках и шее, — поясняю я. — Никаких замков. Никаких ключей. Всё зависит от мышц, точного расчёта и отвлекающего манёвра. У меня будет около шестидесяти секунд до смыкания плит.
— Шестьдесят секунд до того, как ты превратишься в фарш под брендом «Сейнт Шейд», — вставляет Рафи.
— В этом вся фишка, — ухмыляюсь я. — Каждую секунду, пока зрители верят, что я на волосок от смерти, напряжение нарастает. Они буквально ощущают это.
Джуно прищуривается:
— А если не успеешь высвободиться?
— Тогда Лас-Вегас увидит самое правдоподобное шоу в своей истории.
— Психопат, — она швыряет в меня гаечный ключ. Я ловлю его со смехом.
— Не переживай. Будет аварийный выключатель, — говорю я, хотя мы все понимаем, что никакого выключателя не предвидится. Весь смысл в риске. Мне необходим этот край, этот гул на грани гибели, от которого кровь в жилах будто искрится.
Марко качает головой, не отрывая взгляда от чертежа:
— Ты всерьёз хочешь засунуть себя в десятитонный гидравлический пресс, будучи прикованным цепями, прямо на глазах у публики?
— Абсолютно, — отвечаю я коротко. — Но с изюминкой.
Он недоумённо моргает.
— Что значит «с изюминкой»?
— Плиты остановятся в миллиметре от рёбер. На сцену обрушится дым, свет погаснет. На миг всем покажется, что я не успел.
— И что дальше?
Я переворачиваю лист, открывая вторую часть плана.
— Затем я возникаю наверху на воздушных полотнах, сжимая в руках разорванные цепи. Зрители подумают, что я прошёл сквозь пресс и взмыл в воздух.
Тишина.
Потом Джуно откидывается назад, опираясь на руки.
— Знаешь, иногда я гадаю, то ли ты ищешь смерти, то ли тебе просто скучно жить.
— А разве не может быть и то, и другое? — отвечаю я.
Они смеются, но смех нервный. Они слишком хорошо меня знают. Знают, что мне необходимо доказывать, что я всегда перехитрю ловушку, всегда выберусь из того, что должно было меня убить.
Марко вздыхает, потирая переносицу.
— Ты меня в могилу сведёшь.
— Уже почти, дружище, — говорю я, хлопая его по плечу.
Джуно стонет:
— Ладно. Но когда «Железное сердце» тебя прикончит, я сделаю билеты на твои похороны.
— Обязательно, пусть будет открытый гроб, — ухмыляюсь я. — Это будет чертовски эффектный финальный акт.
✦····•✦•····•✦
Пять изнурительных часов. Пять часов, выжигающих мозг. И вот я направляюсь домой. «Железное сердце» состоится. И я, чёрт возьми, не могу дождаться, когда через шесть недель мы впервые покажем его вживую.