Севастополь 1941

Дейнека молчит. Я опускаю руку и понимаю, что сделал: он спросил, далеко ли до мины, за которую отдал предплечье, а получил в ответ чужое умение мерить её большим пальцем. Ему в этом счёте места нет. Он поднимает фонарь на полвершка выше — не к морю, просто чтобы рука была занята делом.

С мола доносится голос:

— На корабле! Готовы принять ещё двоих?

Боцман отзывается сверху:

— Готовы! Шлюпку подать к кромке, свет держать низко!

— Есть!

Дейнека шагает на голос, но останавливается. Носок уже пересёк черту Гринько, пятка осталась с нашей стороны; фонарь висит над границей, и света не хватает людям у камня.

— Иди, — я двумя пальцами подтягиваю выбившийся конец перевязи и натяжением ремня разворачиваю Тимофея к кладке. — Здесь я досмотрю.

— Если луч к нам повернёт?

— Услышишь команду раньше, чем успеешь спросить, — я отпускаю перевязь.

— А если на мине встанет?

— Тогда тоже увидишь. Она вспыхнет в свете целиком.

— Зови, когда увидишь, — он не отпускает дужку фонаря, будто это тоже часть его дела.

— Зачем?

— Я за неё рукой заплатил, — он приподнимает край серой перевязи и укладывает обратно на грудь. — Имею право посмотреть, куда ушла.

— Иди держи фонарь, Тимофей, — я подставляю ухо в сторону кладки, где просят света. — За тех двоих тоже уже заплачено, только не нами.

— Позовёшь? — он не двигается.

— Позову.

Он уходит к кладке и опускает фонарь за леер. Оранжевое пятно ложится на две мокрые ступени; снизу тянутся руки за рамой носилок. Белая полоса за кормой проходит ещё несколько метров по линю.

— Упрямый, — напарник провожает его до трапа, пока серое пятно перевязи не уходит за комингс.

— Поэтому рукоять и удержал.

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже упрямый, — он подбирается вплотную и снова заводит руку мне за спину, но хлястика на этот раз не тянет, а просто держится за него, как за поручень.

— Я сейчас считаю, — я не убираю палец от края пятна.

— Это у тебя так называется?

— Тихо.

Луч останавливается на рабочем лине. Белое пятно дрожит от работы привода, край его то накрывает линь, то выпускает. Потом расчёт на берегу даёт короткую поправку вправо.

— Пошёл.

— Держу, — я не отрываю большого пальца от кромки пятна.

— Быстрее прежнего.

— Они поняли направление.

— Один диаметр остался, — я сдвигаю палец следом за краем света.

— Меньше.

— Дейнека! — он забывает о тишине и машет рукой над леером.

Я подбиваю его локоть предплечьем. Рука падает за бортовую линию, ладонь шлёпает по мокрому сукну.

— Ты ему мину показываешь или берегу себя? Ниже держи.

— Он же просил позвать, — тот сердито прячет руку под грудь, но голос уже придавливает к палубе.

У трапа скрипит сапог: Тимофей развернул корпус на пятке, а руку с фонарём оставил там, где ей велено быть.

— Нашёл?

— Вот-вот найдёт!

Дальше он вывернуться не может — плечо в перевязи не пускает, — и смотрит за корму одними глазами, из-под брови. Ковтун в шлюпке удерживает конец одной рукой, а подбородок кладёт на планширь, выигрывая ладонь высоты. На несколько секунд одна точка в темноте связывает нас четверых крепче натянутого линя.

Белая полоса идёт по ряби вправо. Рабочий линь появляется в ней уже целым отрезком: чёрная петля режет свет поперёк, ныряет под гребень, снова выходит. Луч следует за ней, и теперь движение ведёт уже не поиск по широкой воде, а найденная в воде вещь.

— Гуляев! — Дейнека окликает от трапа, не отводя фонарь от кладки. — Правее пошёл?

— Уже на шар, — я кладу предплечье на леер и держу большой палец у края светового пятна, чтобы Тимофею было куда смотреть. — Следи за правой кромкой.

Лицо Тимофея, серое от боли, напрягается: держать руку на весу в чужой стороне тяжелее, чем перед собой. Он перебирает дужку двумя пальцами, меняя хват, и огонь не качается ни разу. Во мне всё стихает до работы: белая кромка, чёрная петля, короткий ход вправо. Под ладонями — холодный леер и толстые слои марли.

Луч на секунду замирает, уходит в сторону, снова возвращается чуть впереди основного русла кильватерного следа. На воде сперва проступает округлая чёрная спина. Волна поворачивает её боком — белым блеском отвечают два мокрых рога, потом третий. Ниже на миг показывается оборванный минреп, а на нём затянута наша петля.

Пятно останавливается. Мина целиком лежит в белом круге там, куда мы с Дейнекой в первый выход отвели её ходом собственного корабля. Вода поочерёдно накрывает рога и отступает, оставляя на каждом тонкую светлую дорожку. Тёмный корпус качается поперёк волны; петля держится и тянет за собой короткий хвост рабочего линя.

Дейнека замирает. На крене кисть провисает, огонь уползает выше черты; снизу рявкают на свет, и он возвращает фонарь в отмеренное Гринько место раньше, чем успевает договорить.

— Это же… — он не заканчивает, но полслова успевают выйти тем голосом, каким тянут шею всю ночь.

— Наша работа.

Он позволяет себе улыбнуться — коротко, одной стороной лица, потому что вторая занята болью. Он ждёт от меня остального, и остальное у меня есть.

— Только теперь она под их прожектором лежит.

Улыбка сходит не сразу, а по частям, как сходит вода с рогов там, за кормой.

Шлюпка снизу касается борта привальным брусом. Ковтун первым отрывает взгляд от мины, принимает поданный конец и выбирает слабину. Дейнека разворачивает фонарь к камню. Санитар у люка поднимает пустые ремни.

— Глаза сюда, — он встряхивает ремнями, и железные пряжки сухо щёлкают друг о друга. — Та мина лежит. Этот человек ждать не может.

Передний носильщик требует света правее, Ковтун тянет шлюпку ближе, Дейнека не сходит со своей черты и разворачивает только запястье. Огонь остаётся на двух ступенях. Работа собирает всех по местам; только лица ещё повёрнуты вполоборота к белому пятну.

Береговой расчёт держит мину полным диаметром. За это время можно принять решение, передать направление, довернуть оружие — или просто запомнить находку и искать, откуда она пришла. С корабля намерение расчёта закрыто темнотой. Видна только ровная белая окружность, мокрый металл внутри неё и тёмная вода между пятном и нашим бортом.