Страница 74 из 76
— Поэтому и не отходить, — боцман наваливается животом на перила, стараясь достать голосом и санитара, и людей внизу. — Сначала примем этих без света у себя над головой. Фонарь держать у кладки!
Голоса проходят над палубой и гаснут. Санитар проталкивает раму через люк; боцман уже отвернулся к воде. Люди снова двигаются, только каждый теперь старается не звякнуть железом. Пустые носилки передают из рук в руки, не бросая на палубу: принимающий находит пальцами дерево и тянет раму на себя — по этому натяжению подающий и понимает, что можно отпускать. У кормового среза ставить их некуда — там под брезентом лежит своё железо, и всякий, кто подходит с рамой к тому борту, разворачивается и несёт её обратно. Уключины в шлюпке придерживают ладонями. Даже раненые говорят тише. Слышно, как вода шуршит вдоль скулы, внутри фонаря потрескивает фитиль, а под моими перчатками пульсируют содранные полосы.
— Почему он остановками? — напарник не сводит глаз с ползущей полосы.
— Смотрят после каждого движения. Глаз должен привыкнуть к новому пятну.
— Ты и прожектора знаешь?
— Я знаю людей на боевых постах, — я развожу перед ним два забинтованных пальца на ширину пятна и веду их по воздуху рывками, показывая чужую работу. — Быстро поведёшь — пропустишь цель. Медленно — дашь цели уйти.
— А этот не торопится.
— Думает, что мы стоим.
Полоса проходит ещё дальше, и он понемногу разжимает пальцы на леере: каждый метр в сторону открытого моря отводит свет от фонаря и от людей у кладки. На её краю мелькает конец плавающего линя и исчезает раньше, чем он успевает повернуть голову.
— Там что-то было, — я показываю направление костяшкой, не поднимая руки над бортом. Он снова наваливается грудью на леер.
— Где? — он всматривается вдоль моей вытянутой руки.
— У левого края пятна. Тёмная черта.
— Мина?
— Рабочий линь. Он петлёй на минрепе, сам шар ниже по ходу.
— Ты с такого расстояния линь увидел? — он щурится, пытаясь пробить взглядом темноту.
— Увидел, как вода на нём сломалась.
Он долго всматривается.
— Ничего там нет, — он щурится до слёз и всё-таки качает головой.
— Луч вернётся — увидишь.
Луч приходит обратно. Белая полоса качается назад, проходит прежнее место медленнее и снова подхватывает на кромку тёмный обрывок.
— Вижу! — напарник хватает меня за рукав; на один удар сердца в голосе торжество. — Точно линь. Значит, сейчас на шар ляжет.
— Не кричи.
— Чего теперь кричать, берег всё равно его нашёл, — он говорит тише, но рукав не выпускает.
— Пока нашёл только нитку на воде.
Дейнека остаётся у трапа за чертой Гринько, но вытягивает шею к воде. Фонарь висит в здоровой руке, ременная перевязь поддерживает другую. На крене стекло уходит ближе к лееру; Тимофей возвращает его к комингсу и ведёт взглядом за лучом, не выпуская его из поля зрения. Мы оба смещаемся к нему на два шага.
— Что увидели?
— Твой линь, — сосед тычет пальцем за корму, забыв опустить руку. — Луч за него зацепился.
— Наш, — Дейнека прижимает фонарь к бедру и здоровым локтем отводит чужую руку за леер. Под полой бушлата вспыхивает серая перевязь. — Гуляев петлю кинул, я отдавал. Мне рукоять руку перебила, а ты всё одному приписал.
— Ковтун шест держал, — я возвращаю обоих взглядом к воде.
— Значит, общий, — Дейнека прижимает дужку фонаря двумя пальцами. — Куда он идёт?
— По кильватерной ряби обратно.
— К кораблю? — Дейнека вытягивает шею, будто это приближает ответ.
— К мине. Мы её отвели в сторону, рябь от шара расходится поперёк нашего следа.
— А дальше от мины рябь куда?
— Во все стороны. Если остановятся на ней, нас по воде уже не прочитают.
— Когда замрут на шаре, — Дейнека примеряет эти слова к воде и перехватывает фонарь ближе к основанию ручки.
Он поднимает фонарь чуть выше, заслоняя стекло полой бушлата. По мокрому лееру бежит оранжевая черта. Я останавливаю его запястье локтем; черта исчезает.
— Не поднимай, — я давлю локтем, пока его кисть не возвращается к бедру. — Боцман велел у кладки держать.
— Отсюда я мол не освещу, — Дейнека упирается каблуком в черту Гринько, а запястье пытается высвободить.
— Сейчас шлюпка стоит. Когда пойдёт, вернёшься к кромке. Один огонь над леером перечеркнёт всю нашу темноту.
— А если крикнут раньше? — Дейнека всё ещё упирается каблуком в черту Гринько.
— Услышишь.
— На одной руке быстро не спущусь, — он дёргает плечом, показывая перевязь, и морщится от собственного доказательства.
— Ковтун поможет.
— Ковтун у шлюпки.
— Поэтому сначала позовёшь его, потом пойдёшь, — я убираю локоть, когда фонарь касается полы. — По мокрой палубе с этой рукой быстрее не получится.
Дейнека набирает воздух для ответа, но луч дёргается, и все трое поворачивают головы одновременно. Мой локоть остаётся между фонарём и леером.
— Вернулся ещё раз, — Дейнека провожает пятно взглядом от кладки, не опуская фонарь.
— Они тоже увидели линь.
— Откуда знаешь?
— Первый раз прошли. Второй раз проверили. Теперь сузили ход до одного участка.
— Может, просто привод заедает, — он всё ещё цепляется за это как за последнюю надежду.
— Тогда остановки были бы через равный угол. Здесь человек возвращает рукоять туда, где что-то заметил.
Дейнека вытягивает шею и сбрасывает голос до шёпота — из всего тела у него сейчас работает только это:
— Сколько до мины?
Я выношу перед лицом перевязанную кисть, упираю локоть в мокрый леер, ставлю большой палец на линию луча и прикрываю глаз. Крен смещает полосу относительно пальца; приходится ждать середины размаха. Между рабочим линём и концом пятна укладываются две светлые ширины.
— Два его диаметра. На следующем проходе войдёт.
— Диаметра чего? — Дейнека щурится в темноту, ищет то же расстояние своим глазом и не находит: чтобы мерить так, нужна вторая рука под локоть.
— Светового пятна.
— А по воде?
— Метров двадцать, может, двадцать пять.
— Много, — говорит он, и это первое слово за ночь, сказанное им не по работе.
— Для привода — одно движение.