Страница 16 из 76
Глава 5
По надстройке за моей спиной проходит звук, который ни с чем не спутаешь: горох по железному листу. Через полсекунды со стороны берега, там, где темнота плотнее всего, докатывается короткий сухой треск — очередь на четыре-пять патронов. Кто-то у сходней вскрикивает и садится на палубу.
— Ложись! — рявкают с мостика, и вся палуба ложится разом, как одно тело, кроме двоих у носилок, которые не могут лечь, потому что держат человека.
Я падаю на колено рядом с фальшбортом, прикрыв плечом край носилок, и в эту же секунду вторая очередь ложится выше — по крылу мостика, по вентиляционной трубе, и труба отзывается гулко, как пустое ведро. Стреляют не прицельно. Стреляют по звуку и по догадке, длинными полосами вдоль воды, наугад, — так стреляет пехота, которая знает, что кто-то есть, но не видит кто.
— Пулемёт, с берега, левее входа! — кричит кто-то из носовых.
— Не отвечать! — Голос боцмана с крыла, и в нём нет сомнения. — Ни одного выстрела! Не подсвечивать!
Я лежу, вжавшись в железо всем боком. Палуба под щекой холодная и в мелкой водяной пыли; она не даёт согреться ни одному куску тела, который её касается, а касается почти всё. Одна наша вспышка — и они получат точку, которую ищут уже минуту. Молчать сейчас дороже, чем стрелять: значит терять людей поштучно вместо того, чтобы потерять корабль целиком разом. Столько лет я отдавал приказ «огонь», что рука сама тянется искать спуск, и первый раз в жизни я лежу на палубе, стиснув эту руку под собой, соглашаясь с приказом «нельзя».
Перед третьей очередью наступает пауза длиной в один вдох. Кто-то рядом со мной тянет затвор винтовки; металл щёлкает слишком громко.
— Не смей! — Матрос у носилок накрывает затвор ладонью, прижимая его к ложу. — Боцман сказал молчать.
— Он сейчас нас положит всех, — стрелок давит плечом снизу, стараясь вывернуть винтовку из-под чужой руки, и приклад елозит по настилу.
— Выстрелишь — положит точно. Винтовку на палубу.
— У меня мушка на вспышке была, — он всё равно не отпускает приклад, и я слышу, как у него в горле стоит то самое, что сейчас стоит у половины лежащих: невозможность просто лежать.
— Была. — Я подтягиваюсь к нему на локтях, и это выходит громче, чем хотелось: бинт скребёт по железу, как наждак. — Она была на вспышке, которой уже нет. Он бьёт с руки, от плеча, короткими. Значит, он не в гнезде и не на станке, он ходит по берегу с двумя номерами и меняет место после каждой серии. Ты попадёшь туда, где он стоял, а он в это время будет левее на десять шагов и увидит, откуда ты попал.
Стрелок молчит. Пальцы на прикладе не разжимаются, но и не тянут больше.
— Ты откуда знаешь, где он будет? — говорит он наконец, и в голосе у него не спор, а торг: дай мне причину, и я отпущу.
— Я не знаю, где он будет. Я знаю, где будешь ты. Здесь, на этой палубе, и без головы.
Винтовка ложится рядом со мной. Я нащупываю её приклад локтем и придвигаю к переборке, чтобы никто не задел спуск. Ствол ещё холодный — стрелок так и не выстрелил. Одна выигранная у ночи мелочь; ровно на неё меня и хватило. Бинты на ладонях уже намокли — не от воды, вода холодная, а от того, что тёплое и своё, — и упираться ими в железо больно, поэтому вес я держу на предплечьях, минуя кисти, и предплечья от этого немеют быстрее, чем должны.
— Кто у головы? — Я вытягиваю шею вдоль палубы, не поднимая её выше планширя.
— Я. — Матрос слева приподнимает над рамой два пальца, чтобы я нашёл его в темноте.
— Имя.
— Савченко, — он не отрывает щёки от палубы, слово выходит глухо.
— Савченко, прижми носилки к палубе локтем. Не плечом раненому на шею.
— Прижал, — рама оседает на ладонь, и брезент касается железа без стука.
— У ног кто?
— Марченко, — доносится снизу, от самых сапог раненого, и вместе с ответом оттуда передаётся по дереву мелкое подрагивание рамы: у человека там ходят руки.
— Ремень у тебя свободен? — я поворачиваюсь на голос, не отрывая виска от палубы.
— Под коленом зажало. Да чёрт с ним, с ремнём, — рама снизу дёргается вперёд на полладони, Марченко уже тянет её к люку и только потом спохватывается, что тянет один. — Восемь метров до люка. Рванули, пока он перезаряжает.
— Стоять.
— Он перезаряжает!
— Он меняет ленту или он меняет место, и ты не знаешь, что именно, — я вжимаю ладонь в раму сверху, и брезент под бинтом отвечает мокрым холодом. — Второй раз ты его услышишь уже над собой. Ремень.
Рама останавливается. Снизу доносится тяжёлое дыхание человека, который делает не то, чего хочет всем телом.
— Не вытаскивай рывком. Подтяни носилки на себя на ладонь.
— Он застонет, — Марченко медлит, не решаясь потянуть ремень до конца.
— Лучше сейчас, чем потеряем ремень на пути к люку.
Марченко сдвигает раму. Раненый глухо выдыхает, открывает глаза и пробует поднять голову.
— Лежать. — Я налегаю ему на грудь, возвращая затылок к брезенту. — Сейчас понесём.
— Стреляют… — раненый скребёт пальцами по брезенту, ища, за что удержаться.
— По звуку. Мы ниже борта, — под моей ладонью его грудь ходит часто и мелко, как у выброшенной на камень рыбы, и через шинель я чувствую, что он весь мокрый насквозь.
Над нами по железу рассыпаются осколки. Раненый вжимает затылок в брезент, но пальцы шарить не перестаёт.
— Ребят на молу видно.
— Фонарь прикрыли корпусом. Тебя сначала довезём, — я подставляю ему под пальцы край собственного рукава, и он тут же вцепляется в сукно так, что бинт под ним расходится болью.
— У меня нога… не тяните за ногу.
— За ногу никто не тянет. Марченко держит раму, — я придавливаю его плечо к брезенту.
— Держу, браток. — Марченко перехватывает раму так, чтобы раненый почувствовал руки на дереве, а не на себе. — Я ниже твоих сапог. Коснусь — предупрежу.
— Савченко. — От фальшборта к нему тянется шёпот. — Мичмана у сходней задело. Кровит.
— Куда?
— Плечо. Сам отполз, — шёпот стелется по железу низом, вдоль самой палубы, и от этого кажется, что говорит сам корабль.
— Жгут нужен? — Савченко приподнимается на локте к голосу.
— Кровь тёмная, не бьёт. Пакет прижал.
— Пусть держит крепче. Когда начнём движение, ползёт к люку за нами.
— Услышал, товарищ мичман? — Голос уходит дальше вдоль борта, из темноты в темноту.
— Так точно. — Из темноты доносится возня и скрип мокрой ткани по настилу. — На своих ногах дойду.