Страница 15 из 76
Матрос с пустой рамой, поданной снизу для первой партии новой ночи, выбирается из люка спиной вперёд и опускает её у борта коротко, торопясь освободить руки. Дерево стукает о железо; в темноте этот стук слышно дальше, чем хотелось бы, и матрос сам вжимает голову в плечи, словно может забрать звук обратно.
— Кто следующий?
— Шлюпка подходит. — Ковтун щурится на низкие силуэты в лодке и поочерёдно отмечает каждого пальцем над планширем. — Двое лежачих, один сам держится.
— Пустые сюда! — Матрос у трапа растаскивает рамы на две стопки. — Одни на мол, вторые оставить на приём!
Бондарь ловит моё запястье раньше, чем я успеваю отойти.
— Теперь повязки, — он подводит мою руку под фонарь и нажимает рядом с потемневшим пятном. — Следующая рама пойдёт без тебя, если марля снова приросла.
— На ходу, — я тяну руку к приготовленным рамам, но санитар перехватывает её выше повязки. — Шлюпка уже у борта.
— Стой на месте, — Бондарь встаёт между мной и рамами и поднимает мою кисть на уровень груди. — Ковтун, принеси ковш чистой воды.
— Ведро у машинного люка, — тот уже разворачивается к переборке, где ведро привязано за дужку, и на ходу выбивает из него черпак.
— Не из ведра. В нём руки полоскали. Из бачка налей.
Возразить я не успеваю: санитар стягивает с меня перчатки, поддевает ножницами край марли и разрезает потемневший слой. Ткань отходит с сухим треском там, где присохла, и с этим треском по обеим рукам проходит одна и та же горячая волна. Под марлей поперёк ладоней лежат две широкие сырые полосы; в правой, глубже прежнего, блестят две чёрные ворсинки пеньки. Ковтун возвращается бегом, вода в ковше ходит через край и льётся ему на сапоги.
— Чистая. Сам из бачка наливал, — он держит ковш обеими руками и старается не смотреть на то, что открылось под марлей.
— Опять линь? — Бондарь подцепляет одну ворсинку ногтем и подносит ближе к фонарю.
— Старые волокна. С прошлой ночи, — я смотрю на чёрную нитку у него в пальцах и узнаю её: такой же ус поднялся на лине у надстройки, там, где канат тёрся о кромку.
— Днём не увидел? — санитар откладывает ворсинку на край марли и тянется пинцетом за второй.
— Три вытащил, — я разжимаю пальцы шире, чтобы ему было куда зайти пинцетом. — Эти под кожей сидели, к ночи вышли.
— Лей тонкой струёй. — Бондарь выворачивает мою руку раной кверху и упирает мой локоть себе в колено. — Гуляев, пальцы разведи.
Холодная вода входит в ссадины так, словно ладони сунули в огонь. Я невольно отдёргиваю руки.
— Держи. — Он силой возвращает мою кисть, куда взял. — Смолу и волокна вымоем сейчас, иначе к утру руки раздует.
— Щиплет? — Ковтун льёт ровно, вытянув губы, чтобы не улыбнуться раньше времени.
— Лей.
— Я и лью. Это ты руками пляшешь.
— Сильнее не надо. — Кивком он отводит ковш в сторону. — Теперь вторую. Гуляев, смотри на меня, не на рану.
— Зачем? — я всё-таки скашиваю глаза вниз, на разъеденную полосу поперёк ладони.
— Затем, — санитар свободной рукой поворачивает мой подбородок обратно к себе, как разворачивают прицел на новую цель. — Кто на рану смотрит, тот руку уводит раньше воды.
— Не уведу.
— Уже увёл, — у него самого пальцы побелели от того, с какой силой пришлось меня удержать, и он разжимает их по одному, прежде чем взяться заново.
Он промывает вторую ладонь, пинцетом вытаскивает две тёмные ворсинки, прикладывает к каждой полосе сложенную марлю и начинает бинтовать восьмёркой, оставляя пальцы свободными.
— Туго, — я пробую свести пальцы и упираю большой в указательный, показывая ему оставшийся зазор. — С этим витком раму возьмут только мои локти.
— Кровь должна остановиться, — он прихватывает виток большим пальцем и не даёт мне вывернуть кисть.
— Пальцы холодеют, — я сгибаю их через бинт, проверяя, слушаются ли ещё.
— Сейчас проверим, — Бондарь берёт мой мизинец и вдавливает ноготь до белизны, потом отпускает и считает про себя, шевеля губами. — Цвет вернулся. Терпи.
— С такими повязками линь не возьму.
— Линь ты сегодня уже взял. Носилки держи предплечьями и только под команду. Намокнут бинты — сменю.
— Когда? — я поднимаю обмотанные ладони на уровень его глаз.
— Когда ты наконец дойдёшь до меня, а не я буду ловить тебя между ранеными.
— Дейнека внизу со сломанным предплечьем, — я киваю на люк, за которым в кубрике лежит человек, у которого рукоять лебёдки выбрала свою цену раньше, чем линь выбрал мою.
— Знаю. Я к нему вернусь, как только закончу с теми, кого сейчас несут. — Бинт заходит под кисть и затягивается туго.
— Его сюда не поднимали.
— И не поднимайте. Со шинами он работает одним голосом, — Бондарь сматывает остаток бинта, глаз от него не отрывая, и по тому, как ложится последний оборот, я слышу: решение принято и обсуждению не подлежит.
— Передам.
Санитар подворачивает конец бинта под предыдущий оборот и отпускает меня. Повязки — новые белые пятна среди мокрой, закопчённой одежды. Ковтун смотрит на них и качает головой.
— Красивый теперь. Работать как будешь? — Он подаёт мне перчатки, но держит их за самые кончики, не выпуская до последнего: проверяет, возьму ли.
— Предплечьями, как велели, — я перехватываю перчатки сгибом локтя, и он всё-таки разжимает руку.
— А командовать? — Ковтун тычет большим пальцем через плечо, в сторону мостика.
— Для этого ладони не нужны.
— Гринько сказал — под твой счёт. — Он роняет это в сторону, вполголоса, проверяя не меня, а то, как оно звучит вслух. — Полезешь?
Я отступаю на шаг и пробую сжать кулак. Бинт натягивается поперёк, под ним снова выступает горячая влага; пальцы слушаются по одному, а боль остаётся на месте. Договорить я не успеваю: с берега начинают.