Фрагмент

Глава 25 — Горький корень

На третьей неделе после решения совета аптекарь впервые сам окликнул Криса ещё с улицы:

— Не во двор. В лавку. И руки сначала вымой, а не как вы это любите — пыль водой пригладил и уже думаешь, что чистый.

Крис без слов свернул к бочке у входа.

Внутрь его до этого звали редко. Обычно работа кончалась на грядах, под навесом или у сушильных верёвок: принеси, перебери, перевесь, подай. Лавка была уже не про подёнщину, а про настоящее дело. Там пахло так, будто под одной крышей собрали весь западный край разом: сушёной горечью, мокрым корнем, жирной мазью, старым деревом и чем-то острым, от чего щипало в носу.

С улицы помещение казалось тесным и тёмным, но внутри вытягивалось далеко в глубину дома. Полки поднимались почти до потолка. На них стояли глиняные банки с притёртыми крышками, лежали свёртки коры и висели связанные за стебли пучки трав. На банках и связках болтались узкие дощечки с названиями и сроками сбора. Некоторые надписи успели побледнеть, зато старик всё равно тянулся к нужному месту, ни разу не задержав руку.

Посередине стояли два рабочих стола. Один был сухим и светлым от постоянной чистки, второй потемнел от масел и соков. На каменном полу под ним остались пятна, которые уже не брала ни вода, ни песок. Из высокого окна падала полоса света, и в ней медленно кружилась растительная пыль. Стоило вдохнуть глубже, как во рту появлялась горечь, а после прикосновения к столу кожа пахла сразу несколькими травами.

Крис прежде видел только готовые мази и перевязанные мешочки, которые Мира приносила домой. Теперь впервые оказался в месте, где обычный корень превращали в лекарство или, если ошибиться с одним срезом, в дорогой испорченный мусор.

На низком столе лежали три мешочка, две корзины с мхом и длинный свёрток сырой ткани, туго стянутый бечёвкой.

Аптекарь ткнул в него пальцем.

— Развязывай.

Крис потянул узел.

Внутри оказался толстый корень — почти в предплечье длиной, тёмный, тяжёлый, с бурой корой и зелёно-чёрными прожилками на срезе. Один бок уже подгнил, но не насквозь. Пахло от него сильно и жёстко, будто сырая земля смешалась с полынной горечью и чем-то железным.

— Гниль срежь, — сказал старик. — Всё живое в левую миску, мёртвое в правую. И не жадничай, если увидишь, что место пошло.

Крис поднял на него глаза.

— А если не увижу?

— Тогда я это увижу раньше тебя, и день у нас обоих станет хуже.

Он кивнул на корень.

— Работай. Эта штука стоит дороже, чем всё, что на тебе надето.

Крис взял нож.

Корень поддавался тяжело. Лезвие входило в него с таким скрипучим сопротивлением, будто Крис резал не растение, а сырое плотное дерево. Он подцепил ногтем подгнивший край и в ту же секунду почувствовал в ладони знакомый отклик, заметно сильнее обычной суши. Не как Ци-камень, конечно, но уже и не та жалкая травяная капля, к которой он привык за эти месяцы. Здесь Ци сидела глубже и плотнее, будто этот корень долго тянул одно и то же из земли и не растратил всё до конца, и Крис поневоле замер.

— Руки отсохли? — спросил аптекарь, не поднимая головы от ступки.

— Нет.

— Тогда режь.

Крис опустил взгляд и продолжил уже осторожнее. Подгнившая часть отзывалась пусто и вяло, а живое место — плотнее, холоднее и горше. Чем ближе нож подходил к сердцевине, тем яснее эта разница становилась в пальцах.

Внешняя гниль снималась мягкими бурыми полосами и липла к лезвию. Под ней начиналась плотная зелёно-серая мякоть. Иногда между ними оставалась тонкая тёмная прожилка. С виду почти целая, она уже пахла сладковато и не давала никакого отклика. Стоило оставить такой участок, и порча позже пошла бы дальше по срезу.

После каждого куска Крис вытирал нож, поворачивал корень и сначала касался нового места пальцами. Постепенно работа перестала быть простой разделкой. Он искал границу, которую глаза замечали позже рук. Там, где корень оставался живым, от кожи к запястью поднималась слабая прохлада. Рядом с гнилью ощущение обрывалось, словно внутри растения уже образовалась пустая полость.

Аптекарь подошёл, когда на тряпке уже лежали первые тёмные ломти.

— Этот куда? — спросил он, ткнув пальцем в кривой срез.

Крис провёл по нему большим пальцем.

— В левую.

— А этот?

— В отход.

— Почему?

Крис поморщился.

— Не знаю, как сказать.

Старик прищурился.

— Тогда и не говори. Просто не путай.

Больше Крис не путал.

Позже, когда с корнем было покончено и стол застелили тряпки с тёмными мокрыми пятнами, в лавку зашли двое мужчин из охотничьих семей. Один принёс мешок сушёной жилы, второй — свёрток вяленого мяса и охапку серого мха, перевязанного лозой. От них пахло дымом, псиной и дорогой.

О цене спорили тихо, но зло, как спорят люди, которые уже устали от одного и того же разговора.

— В прошлый раз брал дороже.

— В прошлый раз вы принесли не сырьё, а дело, — отрезал аптекарь. — Сейчас половина жилы пересушена, а мох крошится.

— На западе сейчас всё либо крошится, либо воет, — буркнул один из охотников. — Сам бы сходил и посмотрел, если б ноги ещё туда носили.

— Я своё отходил, — сухо сказал старик.

Пока он проверял жилу и считал связки, охотники уже не спорили, а перебрасывались между собой короткими фразами вполголоса: у кого собака в последний раз пошла не за зверем, а от зверя, кто перестал брать след у дальних осыпей, а кто теперь держится только южнее старой дороги, потому что на западе даже трава пахнет не так. Слово Пустые никто не произнёс, но Крис всё равно услышал его между этими обрывками.

Когда они ушли, он спросил:

— Они всегда сами приносят?

Аптекарь ссыпал жилу в ящик.

— Если живы и есть что нести — сами. Если нет, шлют детей или младших. Если совсем прижмёт, продают перекупу за полцены, а потом неделю ходят и ноют, как их снова обобрали.

— А семей таких много?

— Достаточно. Одни зверя держат, другие кость и жилу, третьи мох и корень носят, четвёртые половину времени будто охотники, а половину — обычные проводники при обозе. Кто как выкручивается.

Он перевёл взгляд на Криса.

— Деревня не только полем живёт. Надеюсь, ты это уже понял.

— Понял.

— Это хорошо. Значит, не совсем пустой.