Фрагмент

Он сказал это без укора, но Крис всё равно почувствовал, будто ему этим ремнём коротко щёлкнули по лбу. В доме и правда слишком многое раньше выглядело как само собой разумеющееся. Тот же бурдюк с водой просто висел у двери. Тот же крюк под факелы просто был. Верёвка просто не рвалась. Теперь каждая такая мелочь вдруг требовала чьих-то пальцев, взгляда, памяти, времени.

Позже, когда совсем стемнело, Мира села у лампы штопать рубаху Кеша. Сая тёрла на плоском камне сушёный корень для завтрашнего отвара и каждый раз морщилась от горечи, будто от одного запаха рот уже сводило. Кеш пытался доказать, что латка у него на локте и так держится хорошо, а Мира даже не слушала. Она вдела нитку, стянула ткань и только тогда сказала:

— Пока отец ходит, всё всегда кажется простым. Что зерно есть само по себе, ремни чинятся сами и мазь тоже как-то не кончается. А потом стоит ему задержаться на две недели, и сразу видно, сколько у дома мелких ртов.

— У дома нет ртов, — машинально сказал Кеш.

— Зато у вас есть, — отрезала Мира, не поднимая глаз.

Сая фыркнула. Кеш хотел ещё что-то ляпнуть, но увидел, что даже Рейн не усмехнулся, и притих.

Крис сидел у стены и слушал. Разговор был совсем не про беду, не про край и не про завтрашний голод. Скорее про то, из каких ниток вообще сшит дом. Раньше он об этом не думал. Дом просто был. Теперь же вдруг стало видно: у каждой такой простоты есть руки, которые её держат.

На следующий день после поля Мира заставила его лезть на крышу сарая, потому что у северного угла опять подняло доску. Ветер там всегда бил сильнее, а Дарн всё откладывал починку до более свободного дня. Крис залез, лёг животом на горячие доски и долго возился с кривыми гвоздями, пока внизу Мира подавала молоток и ворчала, что если он уронит его ей на голову, ужина они не дождутся. Потом пришлось ещё лезть к забору, где снова отошла старая планка. Потом таскать воду, потому что Кеш куда-то делся именно тогда, когда дело дошло до ведёр. Вечером руки гудели уже не только от поля и копья, а ещё и от этой домашней мелочи, которая раньше казалась просто фоном. Но именно из неё и набирался день, если в доме нет человека, который обычно держал на себе самую тяжёлую его часть.

На седьмой день Рейн ушёл к западным воротам после работы. Не по полю, не отдыхать, а именно посмотреть дорогу. Постоял там недолго, поговорил со стражником, вернулся. Со стороны это могло сойти за обычное дело. Но Крис знал: Рейн считает дни так же, как считает их весь дом, просто не даёт этому выйти наружу раньше срока.

Вечерами Крис тренировался дольше обычного. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому, что если руки заняты делом, в голове становится тише.

Начинал он почти всегда с копья и входил в работу с ним так, как вбивал Дарн: сначала собрать тело в порядок, а уже потом вкладываться в удар. Поставить ноги как надо. Не вылезти грудью вперёд раньше наконечника. Первые выпады тело ещё делало ровно, на том, что давно вбилось в руки и спину. Настоящая работа начиналась позже, когда уставали плечи и сбивалось дыхание. Вот тогда и становилось видно, где он ещё плошает: левая нога начинала запаздывать, кисть шла не так чисто, корпус опять норовил полезть вперёд. Тогда Крис останавливался, злился на себя и делал тот же проход заново, пока удар не начинал идти чище. После копья он нередко брал деревянный кинжал Рейна и гонял у стены связки до тех пор, пока предплечья не наливались тяжестью.

Иногда под конец из сарая выходил Рейн. Постоит в темноте, посмотрит, как Крис ведёт древко, и скажет одно-два слова. Без лишнего, но так, что сразу ясно, где удар опять пошёл вкривь.

— Не тянись за наконечником.

Или:

— Левая нога опять отстала.

Один раз Крис не выдержал:

— Ты вообще можешь сказать что-то хорошее, когда у меня выходит не совсем хреново?

Рейн подошёл, взял у него копьё, сам коротко выбросил его вперёд и вернул обратно.

А потом без замаха ткнул Криса пальцами под затылок — не сильно, но достаточно, чтобы тот сразу выпрямился.

— Умею, — сказал он. — Сейчас уже терпимо.

Крис фыркнул, сам не зная, злиться ему или всё-таки усмехнуться.

— Щедрость невиданная.

— Не наглей.

Рейн уже повернулся к сараю, но всё-таки бросил через плечо:

— Ровнее держишь, чем неделю назад.

Вот это Крису почему-то и запомнилось сильнее всего. Не поддёвка даже, а то, что Рейн всё это время всё-таки смотрел.

С медитацией было почти так же. Ци шла ровно, четвёртый слой держался, а выше, у стыка за теменной жилой, всё ещё лежало то самое узкое, глухое место. Крис не рвал нить вперёд, как рвал бы раньше. Теперь он просто подводил её к упору и держал там, пока не тело не начинало сводить судрогой. Иногда ему казалось, что он только зря упрямится. Иногда — что именно эта тупая, ровная работа и есть сейчас единственная нужная ему вещь.

Иногда, уже после медитации, он сидел у стены дольше обычного и слушал двор. Не звуки даже, а то, как они изменились. Раньше в это время почти всегда находилось что-нибудь дарновское: шаг у калитки, сухой стук копья о стену, ремень, брошенный на крюк, короткое слово Рейну через двор. Теперь вместо этого были шорох метлы в руках Миры, далекий лай, скрип ведра и ночной ветер в щели забора. Дом пока держался. Но держался уже не тем весом, к которому все привыкли.

На четырнадцатый день Дарн не вернулся.

Утром никто этого не сказал вслух. Вот что Крис запомнил сильнее всего. Не крик, не тревогу, не разговор за столом, а это молчание. Все знали, какой сегодня день, и всё равно держались так, будто день как день.

Мира поставила кашу. Кеш ел слишком быстро и несколько раз смотрел на дверь. Сая спросила, можно ли после работы зайти к Лине, и получила обычное «если всё сделаешь». Рейн зачем-то проверял ремень на сумке, хотя сумка ему в поле была не нужна. Пальцы у него двигались медленно, аккуратно. Слишком аккуратно.

Дарн сказал две недели - две недели кончились сегодня.

Но утро не обязано было сразу принести человека к двери. Он мог вернуться к полудню. К вечеру. Ночью. Мог задержаться из-за ветра. Мог ждать проводника. Могло быть много причин. Именно поэтому никто ничего не говорил, было слишком рано разводить какую-либо суету.

После завтрака Рейн распределил работу как обычно.

— Нормы без изменений, — сказал он.

Крис взял мотыгу. Поле встретило их сухим утренним светом и той же плотной землёй, которая всегда поддавалась железу тяжело. Барт сначала пытался говорить, но быстро понял, что сегодня слова не цепляются. Даже у него.