Фрагмент

Рейн ушёл к дому. Крис остался у грядки и ещё долго перебирал землю пальцами, хотя делать там уже было нечего.

А если дальше и правда нет пути?

Мысль была знакомой. Крис возвращался к ней всякий раз, когда нить срывалась: может, он держит её неправильно, слишком злится, слишком многого ждёт от следующей попытки. Может, ему просто надо было родиться другим.

Большое светило ушло за стену, и за стеной ещё долго горело красным. Малое висело ниже, спокойное, почти круглое. Крис вытер руки о штаны и встал только когда спина начала ныть от долгого сидения.

Эвен появился ближе к темноте и, конечно, не через ворота. Свистнул от дыры в заборе у переулка — той самой, которую Крис месяца три назад заделывал доской и кривыми гвоздями. Доска держалась, если смотреть сверху. Внизу же всё снова разошлось, как будто забор тоже знал Эвена и заранее сдавался.

Эвен пролез боком. Даже плечом не задел, только пыль с доски стряхнул, будто это был обычный вход для обычных людей.

— Держи, — сказал Эвен и сунул ему свёрток в листьях.

— Что там?

— Лепёшка. Мать пекла и пока не знает, что одной не хватает.

— Украл?

— Спас от неправильного распределения.

Крис взял лепёшку. Она была ещё тёплой, с чем-то солёным внутри. От неё пахло домом Эвена, не их домом, и от этого почему-то стало легче. Чужая еда иногда лучше своей, потому что с ней не надо сразу садиться за общий стол и делать лицо камнем.

Они устроились у стены снаружи, прямо на земле. Камень за спиной ещё держал остатки дня, но быстро остывал. Сидели плечом почти к плечу и ели молча. Эвен ни о чём не спрашивал, и за это Крис был ему благодарен. От молчания некоторых людей хочется уйти. Эвен молчал иначе, будто оставлял рядом место, куда при желании можно положить плохой день.

Когда лепёшка почти закончилась, он сказал:

— Я слышал, что было на площади.

— Похоже, скоро услышат все.

— До вечера всё равно не успеют. В деревне тоже есть предел скорости.

Крис отломил кусок и принялся жевать медленнее, чем требовалось.

— Харн вроде бы говорил о твоём слое, — сказал Эвен. — Но целился в Дарна.

— Я заметил.

— Не совсем. Про слабость он мог сказать кому угодно. А про то, что ты не сын, — только тебе.

Крис не ответил. Это он и сам понял, только от чужих слов мысль стала точнее. Харн не брякнул первое, что пришло в голову. Он выбрал, куда ткнуть. Спокойно, без крика, при людях, чтобы все вроде слышали, но никто не обязан был вмешиваться.

— И всё же вечером ты опять сядешь у стены, — сказал Эвен.

Крис даже повернул голову.

— С чего ты взял?

— Потому что два года делаешь это каждый вечер. Харн за один разговор тебя не переучит.

— Сяду, — признал Крис. — Как всегда.

Крис почти усмехнулся. Почти.

Эвен подобрал с земли маленький камень и покатал между пальцами.

— Я не знаю, сможешь ты в итоге или нет, — сказал он. — Если честно. Но ты два года садишься каждый вечер и делаешь одно и то же, хотя оно не работает. Другой бы уже придумал себе причину не садиться. Живот болит, день тяжёлый, техника плохая, Дарн не так объяснил. Ты не придумал.

— И что это, по-твоему, значит?

— Либо ты глупый, либо упрямый. Иногда разницу можно увидеть только после результата.

— Удобно. Значит, я просто глупый.

— Может.

Эвен кивнул так серьёзно, что Крис всё-таки фыркнул.

— Зато очень настойчиво, — добавил Эвен. — Это тоже редкость.

Они посидели ещё немного. Малое светило ушло, камень за спиной быстро остыл. Эвен поднялся первым, отряхнул штаны и посмотрел на дыру в заборе.

— Тебе её опять чинить придётся.

— Из-за тебя.

— Из-за плохих гвоздей.

Он пролез обратно в переулок, кивнул и исчез.

Крис ещё постоял у забора. В доме горел огонь, тянуло варевом, кто-то двигал лавку, Рейн говорил что-то ровным голосом. Там был обычный вечер, нормальный, тёплый, и войти значило снова стать его частью.

А сил на это почему-то не было. Он всё-таки вошёл позже, когда стоять снаружи стало совсем глупо.

Когда в доме стало тише, Крис вышел к своей стене за домом и сел у знакомой трещины.

Средоточие нашлось не сразу. Мешали чужие голоса. Харн — ровный, почти ласковый. Рейн — спокойный и тяжёлый. Эвен — будто шутит, а всё равно попадает. Крис сидел, пока воспоминания понемногу не осели, как мутная пыль в воде.

Только тогда он потянул нить вверх.

Ци дошла до стыка и встала. Обычно здесь всё становилось одинаковым: удержать, перетерпеть, потерять. Он уже знал этот порядок так хорошо, что иногда срыв начинался ещё до срыва, в голове. Сегодня Крис попробовал не бежать впереди собственного страха.

Он держал нить. Не сильнее, чем вчера. Может, даже слабее. Просто без той злой хватки, от которой всё внутри сразу каменело. Где-то после седьмого удара сердца Ци начала тончать, и тело привычно подготовилось к срыву: плечи напряглись, дыхание стало частым и прерывистым, внимание вцепилось в линию Ци.

Нить не пошла дальше. Даже на миллиметр не продвинулась вперёд. Но на восьмом ударе сердца она не сорвалась сразу, а легла ровнее, будто в ней развязался маленький, никому не видный узел. На девятом всё-таки дрогнула, на десятом ушла в сторону, растворяясь в теле.

Ничего не открылось.

Крис сидел с закрытыми глазами. Победой это не было, конечно. До победы было далеко, смешно даже думать. Но и привычной пустоты после срыва не было.

Что-то внутри стало жёстче. Не уверенность. Скорее упрямство, такое, которое не просит разрешения.

Он лёг намного позже обычного. До глубокой ночи повторял одно и то же: средоточие, нить, стык. Перед сном снова подумал, что, если однажды получится, он не скажет сразу.

Ни Рейну.

Ни Дарну.

Ни Харну тем более.

Пусть увидят сами.

Если одного прорыва окажется мало и, чтобы показать свою силу, придётся принести что-то из руин, значит, он принесёт.