Фрагмент

От этого было ещё гаже. Крис постоял секунду, может две, потом пошёл к скобяной лавке.

Лавочник долго выбирал гвозди, будто от этих двух штук зависела судьба хлева: говорил про плохое дерево, про то, что раньше рубили в правильный месяц, а теперь все спешат, потому всё и гнётся. Крис кивал, смотрел, как тот отсчитывает медь, взял гвозди, сдачу, сказал спасибо.

Назад он пошёл не через площадь.

Переулок у кузни был длиннее, минут на пять, если не больше. Крис знал это и всё равно свернул туда — не потому что боялся увидеть Харна снова, или не только поэтому. Просто не хотел проходить через то же место, где люди могли помнить, что видели, даже если никто не помнил.

У кузни пахло углём и железной гарью. Внутри стукнули по металлу, звук вылетел в переулок и долго ещё стоял в зубах. Крис шёл, глядя под ноги, а два гвоздя в кулаке постукивали друг о друга.

Дарнов довесок.

Брак.

Гвозди впились в ладонь, не до крови, но больно. Крис разжал пальцы и снова сжал, уже осторожнее, будто эти две железки тоже могли заметить, как он стоит посреди переулка и не знает, на кого злиться. На Харна? Можно, но толку. Харн сказал гадко, но попал по правде, в которой и Крис себя убедил. На Дарна? На Рейна? Глупо, они не делали ему ничего плохого. Оставался он сам, а это всегда удобнее всего: себя можно грызть сколько угодно, никто не остановит.

Плечо почти не болело, и в этом тоже было что-то унизительное. Настоящий удар можно было бы помнить как драку, как событие. А так вышел лишь короткий толчок, каким отодвигают мешок с дороги.

Дома он отдал гвозди, и никто не спросил, почему так долго. Это тоже легло сверху, ещё одним тонким слоем: если бы спросили, он бы, наверное, разозлился, а так даже злиться было не на что. Крис ушёл в огород и нашёл себе работу, хотя там уже почти нечего было делать. Полол, поправлял землю у корней, выдёргивал сухую траву, которую можно было оставить до завтра. Руки работали, и это помогало хотя бы не стоять без дела, не ходить туда-сюда, как привязанный.

К вечеру слова Харна не ушли, только стали тише, плотнее, сели где-то под рёбрами. И вместе с ними появилась другая мысль, не красивая и не взрослая.

Однажды он заставит их закрыть рты.

Не словами: слова у него сегодня уже были, и ни одно не вышло.

Вещью.

Добычей.

Чем-то, что можно положить на стол.

Чем именно — он пока не знал. Но мысль появилась и не ушла к утру.

Рейн узнал на следующий день.

Крис ему ничего не рассказывал, да и рассказывать было бы странно: подойти и сказать, что Харн толкнул его на рынке и наговорил того, о чём Крис сам боялся думать. Стоило представить эти слова вслух, и они сразу становились жалкими.

Но Карш-Закат был маленький, а рынок — ещё меньше, если дело касалось чужого унижения. Кто-то видел, кто-то слышал кусок, кто-то додумал остальное и пересказал уже почти как правду. В деревне новости не ходили быстро, они просачивались: через лавки, через воду у колодца, через людей, которые просто стояли рядом и вроде бы ни при чём.

Рейн нашёл его вечером в огороде.

Крис полол уже второй час. Сорняков там столько не было, но руки требовали дела, а земля не задавала вопросов и не смотрела так, будто всё понимает.

Рейн присел рядом на корточки, опёрся локтем о колено и посмотрел на почти чистую грядку.

— Слышал, Харн вчера остановил тебя на рынке.

Крис выдернул тонкий корень. Земля сухо осыпалась с него.

— В деревне быстро говорят.

— Что он сказал?

— Ничего, чего я сам о себе не думал.

Рейн повернул голову.

— Значит, всё-таки попал куда целился.

Крис выдернул ещё один корень, хотя от него осталась только сухая верхушка.

— Я поговорю со старшим Галодом, — сказал Рейн.

— Не надо. Ни сегодня, ни потом.

— Я не стану устраивать новую сцену на площади.

— Время ничего не изменит, — упрямо сказал Крис.

Рейн помолчал, сорвал с грядки сухой лист и растёр между пальцами.

— Почему? Боишься, что станет хуже?

— Не хочу, чтобы он решил, будто я побежал жаловаться старшему брату.

— Решит, — спокойно согласился Рейн. — Но дело не в этом.

Крис пожал плечом.

— Он не во всём соврал.

После этого разговор на секунду остановился. Рейн, кажется, хотел сказать что-то обычное: не слушай, он дурак, он просто хотел задеть. Такие слова лежат на языке первыми, потому что их удобно говорить и удобно слушать, если боль не твоя. Но Рейн не сказал. Посмотрел на грядку, на сухую землю между пальцами Криса, на корень, который тот всё ещё держал, хотя давно выдернул.

— Он взял несколько правдивых вещей и сложил из них ложь, — сказал Рейн. — Ты действительно отстаёшь. Это не делает тебя обузой.

— А если ничего не изменится?

— Тогда будем думать, что делать дальше. Но Харн не знает будущего лучше нас.

Крис посмотрел на него. Рейн выдержал взгляд.

— Слабость не обязательно навсегда. У тебя есть отклик и два открытых слоя. Медленно, да. Но поздний рост случается чаще, чем Харну хотелось бы думать.

Крис снова посмотрел на землю.

— У нас в семье тоже есть такой пример, — добавил Рейн.

— Кто?

— Дарн.

Крис не сразу понял.

— Дарн?

— Он сам говорил, что в твоём возрасте шёл медленнее, чем от него ждали.

Сказать такое про Дарна было почти смешно. Сейчас он приближался к пику второго этапа и на несколько слоёв превосходил любого другого в деревне. Трудно было представить, что когда-то его рост тоже считали слишком медленным.

Крис знал только нынешнего Дарна: тяжёлого, молчаливого и всегда готового к опасности. Другой Дарн просто не помещался у него в голове.

Рейн почти улыбнулся уголком рта, затем поднялся и отряхнул колени.

— Ты продолжаешь садиться каждый вечер?

— Каждый.

— Технику самовольно не менял?

— Нет. Делаю так, как показывал Дарн.

— Тогда продолжай. Бросить на самом медленном месте всегда успеешь, когда точно поймёшь, что дальше пути нет.

Он сказал это без злости, даже не как упрёк. Скорее как человек, который кладёт на стол инструмент: хочешь закончить работу — бери. Взрослые часто так говорят, будто дают тебе вещь, а в руки на самом деле ложится вес.

Крис услышал именно вес.

Продолжай.

Фраза легла тяжело, хотя Рейн и не произнёс её как приказ. Харн говорил, что Крис ничего не стоит. Рейн не обещал обратного, только отказывался заранее считать путь законченным. Разница была, и всё же жжение под рёбрами никуда не ушло.