Гладиатор

Появился судья.

Из широкого проёма вслед за ним вышли бойцы.

Ворона я узнал по сике в левой руке — он покачивал ею у бедра. Второго бойца я рассматривал внимательно. Гребень с высоким пером. Круглый щит — маленький, размером со сковороду. Голые грудь и живот. Две поножи чуть выше колен. И копьё — на голову выше своего носителя.

С трибунала на песок сошёл человек в тоге. Бойцы подняли к нему оружие. Человек провёл большим пальцем по кромке сики, по жалу копья. На этом движении примолкли все двадцать тысяч зрителей. Человек кивнул.

Рёв поднялся такой, что заложило уши.

Я приставил к бровям ладонь козырьком: солнце било теперь со стороны навеса. Копейщик внизу перехватил древко, попробовал песок ступнёй. Перо на гребне его шлема шевельнулось на ветру.

Я прикинул. Копьё длиннее сики шага на два: столько Ворону идти под прицелом его острия. Щит у копейщика маленький — получалось, что стратегия боя у копейщика держалась именно на этом выставленном вперёд острие. Шея, правая рука выше наруча и ноги под коленом — всё это не прикрыто доспехами. Мой палец сам прошёлся по колену: там точка для входа после выпада, пока остриё идёт назад. Я накрыл это место ладонью. Ладонь была мокрая; я вытер её о тунику.

Судья отступил и махнул палкой.

Дудки сорвались в частый перебор звуков.

Ворон пошёл на копьё. Боком, короткими шагами, нарезая круг влево от себя.

Копейщик поворачивался за ним, переставлял ноги. Острие копья смотрело Ворону в грудь.

Над песком задрожало марево. Трибуны отбивали ритм ладонями; ритм ломался всякий раз, как только Ворон замирал.

Раз: Ворон хлестнул сикой по древку, сбоку. Копьё вздрогнуло.

Два: сика коснулась пальцев на древке. Копейщик отдёрнул руку и перехватил его выше.

Три: удар сики сверху, через круглый щит — по плечу над наручем. Копейщик мотнул рукой; по локтю поползла тёмная полоса.

Трибуны взвыли.

Копейщик ударил. Выпад от плеча, длинный, всем корпусом — я вскочил. Сосед слева дёрнул меня за подол и усадил назад, на камень.

Четыре: Ворон шагнул на копьё — остриё прошло вдоль его рёбер, впритирку, — и рубанул сверху по запястью.

Копьё упало в песок.

Пять: копейщик метнулся ладонью к поясу, к короткому клинку.

Ворон громыхнул малым щитом в его щит — копейщика развернуло вполоборота. Дудки давно не поспевали за темпом боя.

Шестой и седьмой удар пришлись в один вдох, слева: один по предплечью — и второй, по дуге, в обход щита, лёг плашмя на плечо.

Короткий прямой клинок уткнулся жалом в песок.

Копейщик рухнул на колени.

Семь… — сика замерла в воздухе.

Дудки замолчали.

Копейщик стоял на коленях посреди арены, его шлем съехал набок. Копейщик вскинул руку с вытянутым пальцем и повернулся лицом к навесу.

Ворон на него уже не смотрел.

Он вскинул сику над головой. Для смертельного удара.

Я посчитал про себя.

Раз.

Два.

Три.

Ворон повернулся к стоящему на коленях спиной и пошёл вдоль трибун. Трибуны взревели. Ворон вскинул сику над головой, и воронка из зрительских тел будто бы сошла с ума: передние вскакивали, задние лезли на скамьи, женщина через проход от нас била в ладоши и кричала одно и то же слово, зажмурившись.

Кричали теперь и там, где час назад шипели. Через ряд от меня уже расплачивались — молча, передавали монеты из ладони в ладонь. Мальчишка впереди поколотил соседа по спине; обоих трясло от возбуждения.

Копейщик стоял на коленях. С вытянутым вверх пальцем, повернувшись лицом к навесу. Стоял, пока Ворон делал свой круг почёта. Стоял, пока рёв прокатывался по зрительским рядам.

Ворон завершил круг.

Лишь после этого под навесом шевельнулась рука: устроитель едва повёл ладонью. Судья коснулся палкой плеча копейщика.

Помиловали.

Я выдохнул.

Копейщик встал на ноги сам и пошёл к широкому проёму, придерживая правую руку левой.

Дакс сидел рядом со мной бледный: белее собственной туники. Он вцепился руками в кромку скамьи так, что побелели и костяшки.

С трибунала сбежал мальчишка с пальмовой ветвью. Ворон её взял. Поднял над головой — рёв пошёл по трибунам снова. Второй мальчишка нёс поднос. На подносе блеснули монеты.

Я повернул голову к проёму, куда не так давно ушёл Спикул. Увидел его — Спикула. Он стоял у стены, держал в руке такую же ветку. Опустил её вниз: держал оливковую ветвь не как награду — как метлу. Я вспомнил: поднос с монетами ему не выносили.

Озадаченно вскинул брови. Тут же снова прикрылся ладонью от солнца.

С трибуны на песок швырнули кость: белую, обглоданную; она подскочила и легла в трёх шагах от Ворона. Ворон не повернул головы. Судья ногой отбросил кость с его пути.

Бранд внизу стоял на прежнем месте и смотрел мимо Ворона — на песок, на оставшиеся там следы боя. Требоний всё так же замер лицом к чужим плащам. Я увидел, как ему протянули руку. Он пожал её.

Ниже всех, у самого барьера, среди людей со столиками и кошелями, мелькнула пыльная спина Рудольфа — мелькнула и вклинилась между чужими плечами.

Ворон ушёл в широкий проём с оливковой ветвью победителя на плече. Сику и щит из его руки принял оружейник — тот самый, который уносил щит Спикула.

Я тыльной стороной ладони стряхнул с бровей каплю пота. Рёв на трибунах стих вслед за уходом Ворона. На песок опять высыпали мальчишки с граблями.

Тень от западного обода амфитеатра легла на песок и отрезала от его круга большой ломоть. Ветер гонял по нашему ярусу гороховую шелуху. Ветераны лениво переговаривались, зевали. Камень скамьи ещё держал тепло, но заметно поостыл.

Рог внизу промычал и смолк. Глашатай прокричал два имени и опустил руку раньше, чем стихли звуки его голоса. На нижних рядах недружно хлопнули в ладоши. Хлопки утонули в общем гуле голосов. В этом многоголосом гуле утонуло и второе названное глашатаем имя.

Ряд под нами поднялся целиком и потянулся вниз к проходу, за водой. Разносчик тряхнул мехом — в мехе плескалось на донышке — и пошёл навстречу очереди. Второй разносчик сел на ступень, поставил пустую корзину между колен и устало вытянул ноги.

Через проход от меня мужик в бурой тунике спал сидя, уронив подбородок на грудь. У девчонки впереди выскользнула из ладони монета и запрыгала по ступеням вниз; за ней кинулись сразу трое мальчишек.