Гладиатор

Троих наших ветеранов отвели к боковому проходу, и я успел заглянуть внутрь. Оружейник разложил железо прямо на камне; Спикулу прилаживали большой щит на левую руку, Ворону подали малый щит и кривой меч. У другой стены готовились чужие — наёмные бойцы из соседних людусов: те самые, кого нашим предстояло встретить на песке. Я прошёлся по ним глазами. Отметил, что один сидел спокойно и грузно, локти на коленях; другой в третий раз перетягивал ремень на поножи, и руки у него не находили себе места.

За спинами бойцов чернел вход в арену — короткий каменный туннель. А в дальнем его конце горел белый, режущий глаз песок, залитый солнечным светом. Издали я заметил, что по нему уже прошлись граблями: тёмное пятно у стены заровняли и засыпали. Оттуда несло пылью и потом, тянуло гарью от факелов в туннеле. Над всем этим в тысячу глоток ревела толпа.

В голове вспыхнула мысль: «Через неделю в этот туннель войду я».

Нас погнали на трибуны, в самую гущу зверя. Про здешние обычаи я уже слышал от Рудольфа.

Сейчас увижу, правду ли он мне рассказал.

Нас втолкнули в тёмный проём под трибунами, повели по короткой лестнице вверх — город остался позади, а впереди распахнулась чаша амфитеатра. И сразу на нас обрушились: рёв, жара и вонь. Примерно двадцать тысяч глоток гудели не смолкая. Солнце нагревало камень, и камень дышал зноем мне в спину и в лицо. Несло потом, чесноком, кислым вином, дымом жаровен, а из-под всего этого тянуло снизу, с песка, тёплой сладковатой гнилью — кровью, впитавшейся в жёлтый песок.

Я стоял в проёме и привыкал дышать этими запахами. Каменное кольцо трибун изнутри было битком. Ряды сбегали вниз воронкой, ряд под рядом. На них сидели, стояли, висли друг у друга на плечах — тысяч двадцать зрителей (не меньше). По лестницам ещё подтягивались опоздавшие; толкались, лезли по стёртым ступеням выше, где было посвободнее. А на самом дне воронки лежал ровный жёлтый круг песка, и люди на нём казались маленькими, размером с ладонь.

Нас загнали под самый обод, к солнцу, где сидели такие же: рабы и беднота. Внизу, у песка, тянулся ряд мест получше, отгороженный гладкой каменной стеной в рост человека, чтобы снизу не перелезли к чистой публике. Там, под навесом, в тени, расселись устроитель игр, мужчины-граждане, жрецы, декурионы. Между нами и ними толкалась плечом к плечу вся Капуя. Нам солнце палило в головы, а тем, кто внизу, было и прохладней, и видно лучше.

Кто платит — тот смотрит с лучших мест. Это я уже видел. Ту же воронку, те же ряды над рядами, ту же толпу, разделённую на живые клинья, — только дома, на стадионе. Там внизу лежало зелёное поле, а тут — жёлтый песок. Там по проходам носили пиво и пирожки — и здесь сновали между рядами с корзинами: продавали жареный горох, воду, колбаски на палочке. Это тоже стадион. Примерно те же функции, что и у футбольного: показать зрелище. Только на этом стадионе убивали.

Я провёл рукой по щеке — гладкой как никогда: нас побрили утром, ещё затемно. В угол двора вытащили табурет, и старик-цирюльник, раб при людусе, брил всех по очереди. Ни мыла, ни пены: железная бритва на сухую, потом кусок пемзы по скуле — содрать то, что бритва оставила, — потом мазок масла по ободранной коже. Терпи. Его помощник тем же порядком обошёл нас с ножницами в руке: срезал волосы под мышками и на груди (почти под ноль, чтобы в рану, если дойдёт, не набилось грязи).

Так же нас часто чистили и после тренировок: соскабливали пот и пыль изогнутым скребком и снова мазали маслом, чтобы раны заживали, а не гноились. Головы стригли по-разному — так, какими Рим привык видеть покорённые народы. Меня не тронули: длинные светлые волосы германца ценились, их только мыли и зачёсывали назад. Галлу, что сидел сейчас рядом со мной, волосы вымачивали в извёстке, чтобы стояли колом и белели. Фракийцу оставили на макушке косицу, а лоб выбривали начисто.

Требоний утром перед выходом всех нас внимательно рассмотрел. Грязных бунтарей в город выводить было нельзя (это мне пояснил Рудольф): после восстания Спартака на таких косились «с ножом за пазухой». Требонию нужны были чистые, гладкие, ухоженные бойцы. Товар, который не стыдно было показать и продать. И на который найдётся покупатель. Ухоженный зверь пугал меньше, чем голодный. Такого покупали охотнее.

На песке уже работали. Пока мы лезли наверх, там заканчивали бой: один гладиатор уже лежал, другой стоял над ним с поднятым мечом; толпа ревела. Потом двое в серых туниках подцепили поверженного бойца крючьями за ноги и поволокли к чёрному проёму в стене; по песку за телом потянулась тёмная полоса. Волосы у мёртвого стояли колом, белые от извёстки, — галл, из тех, кого с утра тоже побрили и красиво причесали. Причесали, чтобы он красиво умер.

Один из тащивших тело галла людей был в маске — не в шлеме: в маске, с длинным крючковатым носом. Я не понял, кто он и чем именно занимался при арене. Сообразил, что через чёрный проём в стене, выносили тех, кто уже не встанет. Рядом темнел второй проход, пошире, из которого выходили ещё живые. Выбежали мальчишки-служки, кинули на тёмное пятно свежий песок, разровняли его граблями и умчались. Круг арены снова стал ровным, жёлтым, чистым.

Два человека остались на арене. Это были явно не бойцы: оба в длинных туниках, с палками; они встали посреди арены и ждали. Судьи? На ринге подобный судья лез между бойцами; разнимал нас, удерживал за запястья. У этих в руках были палки: разнимать они бойцов, похоже, собирались не голыми руками. Сбоку, у стены, сидели музыканты с дудками и рогом; они заиграли — и толпа притихла.

Наши бойцы (кто не участвовал в мунусе) разместились все рядом. Ветераны смотрели вниз спокойно. Дакс сидел с краю, бледный. Бранда я нашёл взглядом внизу. Он стоял один, у широкого проёма, откуда выходили бойцы. У того же проёма, за спиной у Бранда, дожидались своей очереди юойцы: Ворон и Катурикс, и чужие — они стояли, поглядывали на песок, куда их совсем скоро выпустят. Рыжий разминал шею, поводя плечами. Ворон стоял неподвижно и глядел в круг арены. Требония я увидел впереди, у самого барьера. Он говорил, кивал, слушал. Ему было не до арены. Он тоже работал.