Гладиатор

Представил, как лезвие (меча?) скользнуло в этом месте по бронзе и оставило борозду. Отметил: край борозды неровный. Будто след остался после парирования сильного удара. Следующие три щита были исчерчены царапинами ещё сильнее. Один был с вмятиной на деревянной основе, словно удар прошёл сквозь обод и промял дерево на полпальца вглубь. Кожа поверх вмятины была стёрта до самой древесины.

Я отнёс два готовых щита на полку у противоположной стены. По дороге прошёлся вдоль стеллажа. Увидел деревянные мечи, связанные по три (такие же, какими мы каждое утро били палус). Рядом с ними лежали тренировочные мечи потяжелее, обмотанные полосками свинца. Дальше — иной арсенал: трезубец с потемневшим древком и аккуратно сложенная сеть со свинцовыми грузилами по краю.

За сетью я увидел на полке поножи — бронзовые, без рисунков. Там же нашёл наплечник из толстой кожи с бронзовой пластиной — он лежал на полке один, без пары. Левый. Для руки, которая держит сеть?

На верхней полке я обнаружил расставленные в ряд шлемы: четыре штуки. Первый шлем — лёгкий с решёткой на лице, открытый сверху. Второй — с широкими полями и гребнем, потяжелее первого. Третий шлем — с рыбьим плавником на макушке: он назывался мирмиллон (я видел такой на мозаике в Помпеях — тогда, в другой жизни).

Четвёртый шлем — закрытый: ни забрала, ни решётки. Гладкий бронзовый купол с двумя узкими прорезями для глаз. Ни гребня, ни перьев — ничего, за что могла бы зацепиться чужая сеть. Его форма выдавала расчёт изготовителей: за гладкую поверхность ничто не цепляется. Я взял четвёртый шлем обеими руками — он был тяжелее, чем казался. Я поднёс его к лицу, заглянул в прорези.

Внутри — темнота. Узкая полоска света, и больше ничего. Я почувствовал запах старой бронзы и чужого пота. Подумал о том, что мир за прорезями сжался для бойца до двух узких щелей. Периферийного зрения в таком шлеме нет. Звук для его носителя приглушён. Сомнительные достоинства. Я вернул шлем на полку.

Повертел головой. Увидел, что на дальней стене висели настоящие мечи: короткие, обоюдоострые, в грубых ножнах. Насчитал двенадцать штук. Сталь клинков под слоем масла почти не блестела. Я взглянул на мечи ближе. Один клинок короче остальных на палец, сточен многократной правкой. Я потянул его из ножен — наполовину, осторожно. Лезвие вышло беззвучно. Край заточен до матового блеска.

Я подержал меч в руке. Заметил стоявший у стены в трёх шагах от меня щит. На нём — вмятина в полпальца глубиной. Я представил, как появилась эта вмятина. На ринге я бил соперников в перчатках. Перчатка смягчала удар. Здесь у меня в руке будет сталь. Уже через двадцать три дня — мунус. Два человека встретятся на песке арены. У одного в руках меч и щит. У другого — тоже меч и щит. Один побеждает. Другой проигрывает.

Жив он будет или нет — решит толпа. Или тот человек, который заплатил за зрелище. Гонга не будет. Рефери не остановит бой. Угла с помощниками тоже не будет. Одним из тех двоих буду я. Восемь лет на ринге: перчатки, капа и понятные правила — ниже пояса нельзя, в затылок бить нельзя, лежачего трогать запрещено. Здесь — сталь в горло, сталь под рёбра, сталь в бедро, пока противник не упадёт.

Здесь я буду бить мечом по живому телу — и принимать парировать чужие удары… если сумею.

Я задвинул клинок в ножны: медленно.

На ринге я тренировался, чтобы просто побеждать. Здесь тренировки нужны, чтобы выживать.

Я вернулся к щитам. Не обработанными оставалось два. Я окунул тряпку в масло, отжал лишнее. Руки делали работу. Но мысли были далеко от этой оружейной. Я думал о том, что на ринге я никогда не думал о последствиях удара. Удар — это очки, это выигранный раунд, это шаг к победе. Здесь удар — это рана. Или даже сразу смерть. Чужая смерть или моя — это зависело от подготовки и от удачи.

Рассмотрел восьмой щит. Царапины на ободе: три борозды, параллельные, оставленные на примерно одном расстоянии друг от друга. Нанесли серию ударов? Последний щит, девятый, оказался почти без царапин — старый, но ухоженный. Масло на его кожу легло ровно. Я провёл большим пальцем: оценил качество проделанной мною работы. Кожа на щите продавилась мягко. Готово.

За верстаком по-прежнему мерно шоркал по стали брусок. Старик давно отложил нож — теперь он правил камнем поножь, зажав её в громоздких деревянных тисках. Лампа на верстаке коптила: масло почти выгорело, фитиль чадил. Я не заметил, сколько прошло времени. Я работал в оружейной час, может, два? Мышцы правой руки ныли — бинт потемнел от пота и масла, но кровь на нём не проступила. Хлоя перевязала хорошо.

Я составил последние щиты к стене, отнёс тряпку и плошку на полку. Вытер руки о тунику. Старик отложил напильник, встал, подошёл к щитам. Он провёл ладонью по коже одного из обработанных мною щитов — оценил мою работу. Кивнул. Указал мне на дверь. Тут же отвернулся и вернулся к верстаку. Чиркну камнем по клинку, ещё и ещё. Я подошёл к двери и отодвинул засов.

Дверь приоткрылась. Охранник заглянул в оружейную. За его спиной небо над двором уже окрасилось красками заката. Я подумал о том, что снаружи время шло быстрее, чем в комнате без окон. Охранник взглянул на старика. Пару секунд помедлил, потом всё же скомандовал мне: выходи. Двор встретил меня длинными тенями от палусов. И аппетитными запахами, которые шли с кухни.

У стены курился дымок — тлеющая трава, комаров разгоняли каждый вечер. Тироны сидели вдоль стены, разговаривали вполголоса — они уже отужинали. Я прошёл на кухню. Повар бросил на меня безразличный взгляд, зачерпнул из котла остывшую кашу, положил на край стола хлеб. Я торопливо поел: стоя, одной рукой (держал ложку в правой). Каша загустела и горчила — осталась с обеда.

Доел последним. Вышел во двор. Снова взглянул на яркие цвета заката, похожие на отблески пожара. Опустил взгляд, заметил сидевшего у стены Дакса. Дакс тоже любовался закатом. Выглядел уставшим. Я посмотрел на его руки — представил мозоли на его ладонях, оставленные рукоятями тренировочный мечей. Подумал, что через двадцать три дня Дакс возьмёт в руку уже настоящий меч. Как и я.