Командир Бомбардировщика

Глава 22

Двадцать шагов по открытой земле даются мне дольше, чем весь длинный обход.

Правую ногу я выношу почти прямой, вес держу слева, и каждый раз, когда пятка садится в суглинок, под чашечкой проходит горячая полоса. Бондаренко обгоняет меня на середине и не оглядывается — ему и не надо. Его расчёт идёт своей стороной, огнетушитель у переднего в опущенной руке, рукав волочится следом развёрнутым, а не свёрнутым.

Пыль уже не заслон. Она просто пыль, сквозь которую видно на десять шагов.

Чужая машина лежит на брюхе поперёк колеи.

Не разбитая. Именно лежащая: винты загнуты назад лопухами, левая нога подломлена и ушла под крыло, хвост задран выше, чем положено стоять на земле. От нижней обшивки тянет горячим железом и бензином. Не горит. Пока не горит.

— Не под крыло! — кричит Бондаренко своим. — Обходи с хвоста. Ты — на слив, смотри под мотор.

Человек в светлой рубахе сидит на земле у передней кромки, спиной к нам, и обеими руками держит что-то у себя на коленях. Плечи ходят. Он не оборачивается на голоса.

Тимка обгоняет меня.

— Стой, — говорю я.

— Там же…

— Стой. Бондаренко первый.

Парень тормозит так резко, что сапоги едут по земле. Я вижу его лицо: обиду и страх сразу. Он не понимает, зачем стоять в двадцати шагах от человека, к которому можно добежать за пять секунд.

Я понимаю. Под этой машиной может стоять лужа бензина, которую не видно на буром грунте.

Бондаренко доходит до крыла, приседает, смотрит под мотор снизу, ведёт ладонью над землёй, не касаясь её.

— Сухо, — говорит он. — Течи нет. Подходи по одному.

И только тогда я иду.

Человек в рубахе оборачивается на мои шаги. Молодой, чёрный от копоти до бровей, и держит он на коленях чужую голову. Второй лежит навзничь, гимнастёрка распахнута, левая сторона груди тёмная и мокрая.

— Он дышит, — говорит парень. — Он дышит, я слушал.

Голос у него ровный и слишком высокий. Так говорят, когда уже полчаса повторяют себе одно и то же.

Я опускаюсь рядом. Колено втыкается в землю раньше, чем я успеваю его пожалеть.

Лежащий дышит. Коротко, часто, с присвистом на выдохе. Под левой ключицей ткань разорвана, и края раны при каждом вдохе слегка втягиваются внутрь.

Я видел такое дважды за тридцать лет. Оба раза не на земле.

— Тимка! — говорю я, не оборачиваясь. — Бегом к Ковалёвой. Скажи: открытая грудная, дышит, сознания нет. Носилки и её саму. Бегом.

— Есть!

Топот уходит назад.

— Зимин, где ты?

— Здесь, — он уже присел с ящиком в трёх шагах, разматывая провод.

— На связь. Кагул, потом полк. Экипаж чужой машины на поле, двое живых, один тяжёлый, машина цела, пожара нет.

— Двое? — переспрашивает Зимин.

Я поднимаю глаза на парня.

— Сколько вас?

— Трое, — он сглатывает. — Штурман там.

Он не показывает рукой. Только чуть двигает подбородком в сторону кабины, и по одному этому движению я уже знаю, что штурман никуда не пойдёт.

— Трое, — говорю я Зимину. — Один тяжёлый, один ходячий, один в машине. Так и передай. Про третьего — «в машине», больше ничего.

Зимин повторяет дословно и берётся за тангенту.

Парень смотрит на меня снизу вверх. Копоть на его лице разделена двумя чистыми полосами от глаз.

— Я его вынес, — говорит он. — Командира вынес. А Гришку не смог, там стойка легла.

Я слышу это имя и на секунду смотрю в сторону кабины. Парень видит, как я запнулся, и понимает по-своему.

— Вы его знали?

— Нет. Как тебя зовут?

— Сержант Мельник. Радист.

— Мельник, положи ему голову на землю. Ровно. Не на колени.

— Ему так лучше.

— Ему лучше, когда грудь не поднята выше живота. Клади ровно.

Он не спорит — просто не может разжать руки. Я кладу ладонь ему на запястье и веду вниз вместе с чужой головой, пока затылок не ложится на землю.

Мельник тут же убирает руки и прячет их под мышки, как будто они лишние.

— Теперь вот что, — я поворачиваю его лицо к себе, чтобы он смотрел не на командира. — Ты был в машине. Что с ней? Мотор, бензобаки, что-нибудь горело в воздухе?

— Правый обрезало над водой. Мы шли на левом.

— Течь была?

— Не знаю. Пахло.

— Сильно?

Он честно думает, и это первый признак, что человек возвращается в себя.

— Не сильнее, чем всегда пахнет.

— Хорошо. Бомбы?

— Пустые. Мы обратно шли.

Я оборачиваюсь. Бондаренко стоит у меня за плечом и слушает. Он услышал всё то же, что и я.

— Пустые, — повторяет он. — Проверю сам.

— Проверь.

Он уходит под крыло с другой стороны, и я слышу, как он там говорит своим короткое и злое: «Ремень сними. Не от машины, с себя сними, зацепишься».

Трофимов подходит с другой стороны, обходит машину по кругу, останавливается у подломленной ноги и стоит там долго, положив ладонь на смятую обшивку.

— Трофимов.

— Слышу.

— Что скажешь?

— Не моя машина, — говорит он. — И не мой полк. Мне на неё лезть незачем.

— Мне не диагноз. Мне — можно ли к ней подходить людям.

Он ещё раз обходит подломленную стойку.

— Подходить можно. Качать нельзя. Ляжет — крылом придавит.

— Понял.

Ковалёва приходит быстрее, чем я считал возможным. Не бежит — идёт крупным шагом, с сумкой через плечо, за ней двое с носилками, и Тимка следом, красный, запыхавшийся.

Она не здоровается. Опускается на колени с той стороны, где рана, и первым делом кладёт два пальца на шею лежащему.

— Кто перевязывал?

— Никто, — отвечает Мельник.

— Сколько он так?

Мельник смотрит на меня. Я не отвечаю за него.

— Не знаю, — говорит он наконец. — Долго.

— Полчаса? Час?

— Я не смотрел на часы.

— Зимин! — говорю я. — Первый обрывок во сколько?

— Сорок минут назад.

— Значит, не больше сорока минут, — говорит Ковалёва, не поднимая головы. — Это я и спрашивала.

Она достаёт из сумки прорезиненный пакет, разрывает его зубами и накладывает на рану плотно, ладонью, прижимая края.

Свист на выдохе меняется. Становится тише.

— Держите здесь, — говорит она мне. — Ладонь плашмя. Не давите, просто не отпускайте.

Я кладу ладонь, куда велено. Под ней чужое тело поднимается и опадает, и я чувствую, как под пакетом что-то мелко подрагивает.

— Он выживет? — спрашивает Мельник.

— Не знаю, — отвечает Ковалёва.

— Вы же…