Страница 58 из 73
Сначала внутри мотора проворачивается одно тяжёлое, отдельное движение. Потом второе. Винт берёт воздух лопастью, останавливает его и берёт снова.
Два удара.
Пауза.
Третий.
Мотор кашляет так, будто выбрасывает из себя железную крошку. В кабину идёт сырой запах бензина. В прежней жизни таким пахли только поршневые учебные и малые самолёты; тяжёлые машины пахли керосином. Здесь бензиновый дух заполняет кабину бомбардировщика, и тело узнаёт его раньше памяти. Я убираю подачу на волос, возвращаю. Трофимов не смотрит на меня — смотрит в мотор, туда, куда через металл смотреть нельзя.
Ещё оборот.
Грохот приходит сразу весь. Борт бьёт меня в плечо, приборная доска дрожит, стрелки расплываются и снова собираются. Винт превращается в серый круг. Из-под капота вырывает сизый дым и прижимает к земле.
Мотор завёлся.
Это ещё ничего не решает.
Трофимов держит ладонь возле уха, слушает. Потом наклоняет голову. В грохоте я различаю тот ритм, который слышал на пуске: два ровных удара, короткая пустота, третий. Он прячется под общим звуком, но есть. Я знаю. Трофимов знает.
Никто из нас не показывает другому, что услышал.
Давление масла поднимается медленно. Стрелка выходит из красного, задерживается у черты. Я смотрю на неё, не мигая, и от этого кажется, будто это я удерживаю её взглядом.
Она идёт выше.
Температура масла ещё внизу. Головки холодные. Обороты на малых. Мотор дрожит крупно и сердито, каждый цилиндр пока живёт сам, и от этой разрозненности у меня сводит зубы.
Трофимов снова берётся за ключ.
Один-два. Один-два-три. Пауза. Один-два.
Он подтягивает что-то у нижнего края капота. Не торопится из-за моих сорока минут. Не смотрит на часы. Его время идёт от гайки к гайке, и я не могу его ускорить, не испортив работу.
На часах без восемнадцати семь.
Я прохожу проверку.
Топливо. Масло. Магнето. Шаг. Заслонки. Тяги. Каждый рычаг можно сейчас вернуть. Каждый щелчок ещё не последний. Я касаюсь их по очереди, и выходит не проверка перед полётом, а прощание с возможностью остаться.
Давление масла — то, которое я хочу видеть.
Температура — почти та.
Обороты — ровные, если не слушать третий удар после пустоты.
Я называю цифры про себя и понимаю, что конкретика начала лгать моим голосом.
На сто двенадцатой странице журнала техсостояния стоит запись Трофимова. Я видел её утром, когда страницы ещё пахли сырой бумагой: «Временный ДБ-3Ф. Два М-88. Давление и температура на контрольной гонке в пределах. Работоспособность — удовлетворительно».
Удовлетворительно — значит, машину допустили к работе. Про найденную после гонки стружку в строке ничего нет.
Теперь у Литвинова за гимнастёркой лежит другая строка. Стружка есть. Записана с моих слов. Между двумя строками помещается Трофимов, и я оставил его там одного, хотя не вписал фамилию.
Я могу заглушить мотор. Сойти. Отдать обе записи Гордееву. После этого меня снимут не за отказ от вылета, а за сокрытие неисправности, и это будет честнее. Тех, кого ищут второй день, найдёт кто-нибудь другой. Или не найдёт.
Мотор выходит на ровный гул, и мысль обрывается.
Трофимов отходит от капота.
Ритм ключа прекращается. Тишины не наступает — мотор закрывает всё — но я слышу отсутствие ударов так же ясно, как слышал их.
Трофимов смотрит не на меня. На винт. На дрожь капота. На выхлоп. Потом подымает два пальца, сжимает их в кулак и идёт к люку.
Это не значит «исправно». Это значит «я закончил то, что мог».
Он забирается внутрь последним. Люк у него закрывается не с первого раза. Металл попадает краем на край, отскакивает. Трофимов придерживает его, снова тянет, и замок садится.
Теперь мы внутри все.
Зимин наклонён над рацией. Бондаренко упёр короб между коленями. Трофимов сел сзади и ещё не снял с правой руки перчатку. Я вижу это кусками в зеркале. Никто не дышит, или мотор не даёт мне услышать.
Рука на секторе газа давит вперёд.
Другая лежит на тормозе.
Тело разделилось пополам и каждой половиной принимает своё решение. Одна готовит взлёт. Другая ждёт единственного звука, после которого всё надо бросить и глушить.
Когда-то Голубев сел на машине, на которой садиться было нечем. Я помню не рассказ и не год, а одну его фразу: пока земля под тобой, она ещё твоя. Я примеряю её к себе и понимаю, что это не храбрость. Это линейка. Чужая посадка, которой я меряю свой взлёт.
Система торгуется со мной без слов.
Не взлечу — не будет ни полёта, ни возвращения, ни права снова проситься в машину. Взлечу и сорву — будет отстранение, только уже после того, как мотор сам вынесет приговор. Взлечу и вернусь — меня восстановят через взыскание, через журнал, через чужие кабинеты, и каждый назовёт это своим решением.
Ни в одном исходе она ничего не дарит. Только меняет цену.
На часах без пяти семь.
Я отпускаю тормоз на пробу.
Шасси прокатываются на пол-оборота. Корка грунта под колесом лопается с сухим хрустом. Машина подаётся вперёд, и мотор тянет её охотно, будто ничего о себе не знает.
Тормоз.
Мы останавливаемся.
В зеркале у края площадки стоит Литвинов. Одной рукой держит тетрадь под гимнастёркой, другой придерживает локоть. Чуть дальше Гордеев. Я не вижу его лица, только неподвижную фигуру и светлый ободок часов на руке.
До семи остаётся меньше минуты.
Я вывожу машину на грунтовку.
Воронку слева обхожу по старому следу. Правым колесом прохожу между двумя бетонными осколками, которые с земли кажутся маленькими, а из кабины вырастают до ступицы. Хвост ведёт в сторону. Я возвращаю его педалью и сразу чувствую горячую полосу в колене.
Она теперь останется. Можно не проверять.
Нос машины становится по полосе.
Впереди пепельно-чёрный суглинок, заплатанный песком. Дальше он сереет, сужается и упирается в низкий край поля. Полотнище слева вытянуто ветром. Юго-западный, двести сорок, шесть, порывами восемь. С разбега потащит вправо.
Большая стрелка часов становится вертикально.
Сорок минут кончились.
Ничего не происходит. Никто не бежит к машине. Гордеев не поднимает руки. Его обещание не исчезает оттого, что срок вышел. Оно только становится настоящим.
Я убираю тормоз.
Шасси трогаются не рывком. Сначала будто скользят по маслу, потом протектор цепляет грунт, и под колёсами начинают лопаться сухие края колеи.
Сектор газа идёт вперёд.