Командир Бомбардировщика

Глава 11

— Никуда вы сегодня не поедете, — говорит Лида от двери.

Она это говорит в спину Гордееву, который уже вышел, и мне, который ещё ничего не попросил.

— Я и не прошусь.

— Просились глазами.

Ну, тут не поспоришь.

Я лежу и разбираю услышанное на части, потому что оно сказано одной фразой, а состоит из четырёх разных вещей.

Срок мне поставлен на обшивку. Это Руденко.

Мотор к сроку никто не обещал. Это Плешаков, у него и своя очередь, и свой порядок.

Моё тело подчиняется не сроку, а Лиде.

А я командую тремя людьми, и всё.

Вот эти четыре штуки надо держать врозь всю ночь, потому что ночью, под срок, они особенно охотно слипаются в одну кашу, и человек начинает подгонять фельдшера приказом комэска, а моториста — собственным нетерпением.

— Лидия Андреевна.

— Слушаю.

— Я до утра лежу. Утром смотрите ногу.

Она чуть удивлённо поворачивается.

— Сама собиралась.

— Знаю. Я вслух сказал, чтобы себе труднее было передумать.

Она хмыкает и уходит с лампой, и в комнате остаётся лишь темнота.

Через какое-то время в дверях появляется Федя.

— Звал, командир?

— Звал. Слушай задачу и передай Аркадию и Тимке. Работаете там, где поставит Семён Иваныч, и там, где поставит Васька. Своего не придумываете.

— Понял.

— Дальше. Всё, что снимают, держите раздельно и с записью. Откуда снято, в каком виде отдано. Аркадий это умеет, ты ему не мешай.

— Понял.

— И последнее. Никого не подгонять. Ни словом, ни видом. У них своя голова.

Федя стоит, соображая, и я вижу, что он ждёт ещё чего-то.

— А ты сам? — говорит он.

— А я лежу.

— Это тоже приказ?

— Это тоже приказ.

Он уходит.

И начинается ночь.

Ночь я меряю двумя вещами.

Тем, чего нет, и тем, что приносит Федя.

Того, чего нет, много. Нет гула ушедшей группы, и от этого поле звучит пусто и просторно, и в этой пустоте слышно каждую мелочь: где-то стукнули железом, где-то прошли, где-то дальняя машина завелась и заглохла.

А приносит Федя мало и коротко.

Заходит он и говорит, что работают у правого борта, что Семён Иваныч смотрел опору и соседнее вокруг и велел продолжать в тех же границах.

Уходит, не оборачиваясь.

Потом долго ничего.

Я лежу и ловлю себя на том, что хочу знать больше. Хочется спросить, что там видно, сколько осталось, успеют ли. И каждый такой вопрос кончался бы тем, что Федя пошёл бы обратно и оторвал Руденко от дела ради моего покоя.

Не буду.

Второй раз Федя приходит с тем, что Тимка держит свет, а Аркадий пишет, что инструмент им Семён Иваныч выдаёт и обратно принимает сам.

— Не ворчит?

— Ворчит, — говорит Федя с удовольствием. — Говорит, чтоб к нему в ящик руками не лезли.

Правильно ворчит.

Ответа он не ждёт. Пока я соображаю, что сказать, за дверью уже стучат его сапоги по сухой земле.

В третий раз он приходит и говорит, что Васька Мотор тоже там, у своего мотора, и снимает по одной детали, и что он на них цыкнул, чтобы не торопили.

— Ты цыкнутый?

— Я цыкнутый, — соглашается Федя.

— Иди отдохни, потом смените друг друга.

— Разберёмся, командир.

Он идёт от двери медленнее, чем час назад, и один раз задевает плечом косяк.

Между его приходами лежит темнота.

Она полная, без единого просвета, потому что окно завешено и ни одна щель не светит. Я знаю, что над койкой в доске сучок с завитком, я его выучил за эти дни наизусть и знаю точно, где он.

И не вижу.

Смотрю туда, куда надо смотреть, и не вижу ничего.

Это, кстати, честная вещь. Никакой я не проверяю глаз тем, что лежу и пялюсь в потолок в темноте. Тут даже здоровый глаз ничего не увидит, потому что смотреть не на что и света нет.

Значит, и вывода никакого.

Лежу дальше.

Иногда снаружи проходят люди и говорят вполголоса. Не разобрать ни слова, только спокойный тон, и по этому тону ясно, что ничего не случилось и все просто ждут.

Ждут того же, чего и я.

Федя приходит уже под утро, но темнота ещё держится.

— Командир. Семён Иваныч латку кончил.

Я приподнимаюсь на локте.

— Принял?

Федя чуть медлит.

— Не сказал. Он там ходит вокруг и смотрит.

Вот это правильный ответ. Не «готово», а то, что видел.

— Иди назад. Скажешь, когда он сам скажет.

Он уходит, а я лежу и держу себя.

Потому что внутри уже поехало: кончил, значит, готово, значит, одну беду с тринадцатого сняли. И вот тут между «поставил» и «принял» лежит всё, чему меня учили тридцать лет. Работу не считают сделанной оттого, что мастер отложил инструмент.

Проходит ещё сколько-то.

И Федя возвращается.

— Принял, — говорит он от двери. — Семён Иваныч сказал так: участок принял. Латку и вокруг посмотрел, потрогал, лишнее убрал. Сказал ещё, чтобы я тебе слово в слово передал: принял участок, а не самолёт.

— Молодец.

— Он или я?

— Оба.

Федя уходит, а я лежу с этим и понемногу принимаю.

Одну строку закрыли.

Закрыли кусок правого борта, тот самый, который днём был рваной дырой с задранной кромкой. Теперь он заделан и принят человеком, который за это отвечает. Всё остальное на машине стоит, как стояло.

С восьмого числа тринадцатый жил с двумя бедами по железу. Теперь у него одна.

Я лежу в темноте и откровенно улыбаюсь.

Мотор приходит ко мне позже, и приходит иначе.

Федя появляется в дверях, и по тому, что он молчит на полсекунды дольше обычного, я понимаю: несёт не пустое.

— Васька нашёл, — говорит он.

— Что нашёл?

— Металл.

Я сажусь ровнее.

— Рассказывай, как он тебе сказал. Своими словами не надо.

Федя набирает воздуха.

— Он с мотора масляную сетку снял, ту, через которую масло идёт. Промывать не стал, сперва понёс к свету и смотрел. И там на ней металл. Крошка.

— А Аркадий?

— А Аркадий записал, откуда снята и в каком виде отдана. До того, как смотрели.

Вот теперь можно и выдохнуть.

Потому что находка без происхождения — это не находка, а разговор. Мало ли где эта крошка могла набраться, пока вещь лежала на земле среди железа. А тут снята, записана, не промыта и осмотрена.

— Он что-нибудь сказал про то, откуда металл?

— Сказал, что не знает.

— Точно так сказал?

— Точно. Сказал: металл есть, значит, внутри чего-то разрушается. А что именно и откуда — не знаю и говорить не буду.