Страница 28 из 73
Ни того, что будет дальше, ни того, кому из них повезёт потом, ни одной даты. Я это знание держал в себе, как держат в кармане чужой ключ, и толку от него сегодня не было никакого. Всё, что сегодня узнал, я узнал ушами и от людей.
По дороге идут вернувшиеся.
Их немного видно, только тех, кто проходит мимо сарая. Идут медленно. Один держит спину прямо, не сгибая колен, будто всё ещё ведёт машину, и его чуть уводит в сторону. У другого шлемофон висит на руке, и он его несёт, забыв, что несёт.
У третьего шлемофон соскальзывает с руки в траву, он этого не замечает и идёт дальше.
Двое садятся у обочины прямо в мокрую траву.
Не разговаривают. Один потом ложится на спину и закрывает глаза рукой.
Потом их разбирают. Кто-то приходит и поднимает того, кто лёг, и они уходят по дороге туда, где спать.
А работа на поле не кончается, она поворачивает.
Гул теперь другой, низкий, наземный, с постоянным движением. Машины уводят. Пахнет росой, выхлопом и рабочим бензином, и запах этот к утру стоит на всём поле, как стоял вчера.
Мимо проходит Федя с ящиком.
Ящик серый от пыли, по углам обтянут железом. Федя держит его перед собой на вытянутых руках, и по тому, как он ставит ноги, видно, что груз тянет его вниз вместе с плечами. Проходит, скрывается за сараем, потом возвращается пустой и через какое-то время идёт обратно с новым ящиком.
Он меня видит и не подходит.
Правильно. У него груз, у него дорога от и до, и командир на пороге в эту дорогу не входит.
Что в ящиках, я не знаю. Не спрошу.
Литвинова с Тимкой я утром больше не вижу, и это тоже правильно. Значит, работают там, куда поставлены. Чужих карт им никто не дал, чужого разговора никто не открыл, и они не полезли.
Трое моих людей всю ночь и всё утро делали не своё дело и делали его молча.
Ни один не пришёл сказать, что заслужил кабину.
Руденко появляется, когда солнце уже поднимается над сараем.
Он идёт от стоянок весь в утренней работе и останавливается у ступеньки на минуту, не больше.
— Как ночь? — говорит он.
— Никак. У вас?
— У нас правый снят, как был, — говорит он. — Никто к нему сегодня не подходил и завтра, наверное, не подойдёт. Вон их сколько принимать.
— Понял.
— Мотора нам не дали.
— Понял.
Он смотрит на меня, будто ждёт продолжения и не дожидается.
Потому что продолжения у меня нет.
Я мог бы сейчас сказать вслух то, что уже само собой сложилось в голове, пока они садились. Что, вон, стоят машины, которые пришли из Берлина, и в них моторы, и одна ночь на всё поле сделала эти моторы важнее любых наших нужд.
И вот тут надо себя взять в руки.
Ни один из тех бортов не разбирают ради нас. Они пойдут ещё, и их будут готовить, и всё, что у них есть, принадлежит им. Придумать себе, что где-нибудь там образуется лишний мотор, — это то же самое, что придумать себе здоровую ногу.
— Мы своей очереди подождём, — говорю я.
— Подождёте, — соглашается Руденко и уходит.
Чужой борт, на котором мы вернулись, стоит где-то на этом же поле, исправный, собранный и принятый, и он не наш.
Про него я даже думать себе не разрешаю.
Лида приносит завтрак и меняет бинт.
— Смотреть будете? — спрашиваю я.
— Смотрела вчера, — говорит она. — Сегодня то же самое.
— Я всю ночь не спал, и голова свежая.
— Свежая голова ногу не держит.
Она затягивает бинт, кладёт ногу обратно на ватник и выпрямляется.
— На порог посидеть можно. Ходить нельзя. Полёт нельзя. Как было.
— Как было, — повторяю я.
Как было. Ни утро, ни Берлин, ни то, что все вернулись, к моей ноге отношения не имеет, и она права, что ни на волос не подвинулась.
Солнце поднимается выше, и от травы идёт пар.
По дороге теперь возят и носят почти без остановки. Слышно, как где-то заводят и глушат мотор, потом снова заводят. Кто-то кричит, чтобы подавали.
Они не расходятся.
Люди спят, а машины уже готовят, и это значит только одно, работа не кончилась вчерашним вечером. Она началась.
Гордеев подходит к крыльцу, когда я это додумываю.
Он идёт от полосы, и на нём та же пыль, что была вечером, только теперь по ней прошла роса и подсохла разводами. Останавливается внизу, у ступеньки, как стоял вчера.
Я не пробую встать. Не подбираю ногу и не убираю палку.
Он смотрит на поле, где работают.
— Они пойдут ещё, — говорит Гордеев. — Тринадцатого готовь. Себя тоже.