Командир Бомбардировщика

Посадка ничего не говорит про полосу. Сесть на этот грунт машина может. А когда её нагрузят полностью, ей понадобятся другая длина и другая земля под колёсами, и вот за этим сейчас и стучат у кромки. Стук не прекратился. Он идёт ровно сквозь всё это: гул, удар, удар, пауза, шорох плиты.

Значит, не готово.

И это не наши машины. Ни одна из них не станет нашей оттого, что мы очень хотим.

— Сядь, — говорю я Тимке. — Отвернись от окна. У тебя граница связи не написана.

Он отходит от окна и садится за стол.

Правильно. Работать надо, а не смотреть, как работают другие.

Гордеев приходит в сумерках.

Он не входит внутрь, останавливается в дверях и стоит там, заполнив проём, и от него пахнет пылью и табаком.

— Лежишь, — говорит он.

— Лежу, товарищ капитан.

Я не пробую подняться и даже не двигаю руками к краю койки. Он пришёл посмотреть, что есть, и я ему это и покажу, ногу на одеяле, залепленную бровь и глаз, который у меня сейчас опять течёт.

— Докладывай.

— Люди, — говорю я. — Все четверо в строю, кроме меня. Литвинов пишет, чего ему не хватает для расчёта: цель, высота, нагрузка, запасные решения. Готового маршрута у него нет и быть не может. Журавлёв разбирает связь. Он честно сказал, что за здешний район отвечает, а дальше на запад никого не знает, и это записано как граница, а не как обещание. Костенко проверил своё место, оно исправно. Он готов сесть в любую машину. За машину не отвечает.

Гордеев слушает молча.

— Машина, — говорю я. — Тринадцатый не идёт. Правый мотор надо снимать либо глубоко разбирать, регулировкой не вернуть. Срока мне не назвали, а я не просил. Заимствованный борт вскрыли у старой латки, крепёж ослаб, кромку подняло. Прижимать нельзя, снимают и смотрят внутри. До приёмки никуда не пойдёт. Своей готовой машины у экипажа нет.

— Дальше.

— Лётчик, — говорю я. — Правая нога веса не держит. Сегодня я не встал ни разу. Глаз промыли, он видит, но течёт, в темноте я на него не поставлю. Ковалёва полёт сегодня запретила и срока не дала. Допуска у меня нет.

Я замолкаю.

Он мог бы сейчас спросить, кто виноват, или предложить надавить на фельдшера и на техников. Командиры это делают не со зла, а от нетерпения.

— На Ковалёву не жалуюсь, — говорю я. — Она права. И на техников не жалуюсь. Они правы.

Гордеев чуть двигает подбородком.

— Знаю, — говорит он.

Он поворачивает голову назад, во двор, где ещё слышно людей, и стоит так секунды три.

— Экипаж свой не распускай, — говорит он. — Пусть готовятся дальше. Место я тебе не обещаю. Машину не обещаю. Понял?

— Понял.

— Работайте как резерв.

— Есть работать как резерв.

Он молчит.

И в этом молчании я понимаю, что он скажет что-то ещё. Человек, который пришёл проверить три позиции, уже развернулся бы и ушёл.

Он стоит.

Снаружи всё тише. Стук у кромки редеет, люди устали, удары приходят с большими промежутками, и слышно, как кто-то далеко зовёт кого-то по имени.

Я лежу и жду.

Гордеев переступает и входит в комнату на шаг, чтобы не говорить через порог.

— Цель — Берлин, — говорит Гордеев. — Седьмого пойдут готовые. Ты пока не готов.