Страница 18 из 73
Земля выходит из-под левого борта знакомой рыжей плешью.
Полоса лежит там, где лежала утром, накатанная, серая, короткая. Слева от неё, у края, копошатся люди у штабелей и что-то там делают со своими плитами, и мне сейчас на них смотреть некогда.
Мне надо на грунт. Прямо, без выкрутасов, одной линией.
— Идём на прямой, — говорю я. — Захожу сразу.
Круга не будет.
Не потому, что машина не даст, а потому, что не даст нога. Я знаю свой запас: у меня осталось на один заход, и если я его размажу на два, то во второй раз мне будет нечем держать направление.
Значит, один. Как утром. Только теперь на своей полосе и с обоими моторами.
Снижаюсь.
Нога отвечает с тем же опозданием. Я его уже знаю и закладываю заранее, как закладывают люфт в старом руле.
Земля идёт вверх.
Она идёт спокойно, буднично, ничего в ней страшного нет, и всё страшное сейчас у меня в правой ноге и в правом глазу.
Не сорвись, Иванов. Не размахнись. Тут не надо героя, тут надо просто не испортить.
Касание.
Она принимает грунт мягче, чем принимала утром наша, её тут же начинает тащить, как тащит всякую машину на пробеге, я подхватываю.
Ноги нет.
Она давит, но давит поздно, я помогаю ей рукой и держу направление короткими, частыми, мелкими исправлениями, потому что на одно большое меня уже не хватит.
Грунт бьёт снизу. Зубы стучат. Ремень пилит плечо.
Держу. Держу. Ещё немного.
Машина замедляется, оседает, идёт тише и, наконец, встаёт.
Тишина.
Я сижу.
Руки на управлении, и я их не снимаю. Не потому, что боюсь, а потому, что не могу сразу.
— Все живы?
— Живой! — Тимка, откуда-то из своего угла, и голос у него садится.
— Живой, командир, — говорит Федя. — Побили нас ещё маленько.
— Штурман живой.
Четверо.
Я расстёгиваю ремень, корпус сразу заваливается вперёд, я упираюсь ладонями и держу себя над приборами.
Пробую встать.
Правая нога не берёт вес. Совсем. Я на неё опираюсь, и она подламывается подо мной сразу, как подламывается стул с гнилой ножкой, я сажусь обратно и дышу.
Ладно.
Ладно, вот так. Приехали.
Снаружи стучат по обшивке и что-то кричат. Потом голова Тимки появляется снизу.
— Пашка, ты чего? Ты живой?
— Живой. Ноги нет.
— Федя! — орёт Тимка куда-то. — Федя, сюда! Мужики, помогите!
Меня вытаскивают.
Тимка берёт под мышки, Федя со своим коленом подпирает снизу, кто-то с земли, кого я не разглядел, принимает мою правую ногу и кладёт её, куда надо. Я стараюсь помогать и по большей части мешаю.
Земля под спиной, твёрдая и тёплая. Я на ней лежу и жду, пока перестанет качаться небо.
Стыдно ли мне?
Ни капли. Стыдно было бы изображать, что я могу сойти сам, и грохнуться под колесо на глазах у своих.
Мимо проходит моторист.
Тот самый, с ведром, только теперь без ведра. Он идёт вдоль борта и смотрит вверх, и по тому, как он останавливается, я понимаю, что он что-то нашёл.
— Свежие, — говорит он куда-то в сторону. — Тут, тут и вот тут. И у латки кромку подняло.
Он не говорит, что пробито. Не говорит, полетит она ещё или нет. Он видит дырки и называет их.
Правильно. Остальное скажут те, кто её разберёт.
А ей я так и не сказал спасибо.
Утром я с ней здоровался, а сейчас у меня сил хватает только на то, чтобы посмотреть на её хвост от земли. Довезла. Чужая, не подогнанная, дважды битая, а довезла.
Через поле идут двое.
Впереди женщина в косынке с тяжёлой сумкой, прижатой к боку, и она идёт быстро, и по этой походке я узнаю Лиду ещё до того, как вижу лицо.
Она садится передо мной на корточки.
Смотрит на бровь. Потом на всего меня: на руку, которой я держусь за землю, на ногу, которая лежит как чужая, на то, как я лежу.
— Встать можете?
— Нет.
— И не пробуйте, — говорит она. — Покажите лучше, где она у вас ещё держит, а где уже не ваша.
Она берёт мою ногу, кладёт себе на колено и начинает прощупывать, и пальцы у неё сильные и сухие, и там, где она нажимает, я вижу белые вспышки.
— Тут?
— Тут.
— А тут?
— И тут.
Она молчит и щупает дальше. Не говорит, что со мной, и не говорит, когда пройдёт, и не обещает мне ничего.
За это я ей благодарен больше, чем был бы благодарен за жалость.
— В медпункт, — говорит она. — Своими ногами не пойдёте. Ждите, найду, на чём.
Она уходит.
Я уже сижу и вижу, как за её спиной, дальше по полю, на нашей стоянке торчит хвост тринадцатого.
Мотор у него по-прежнему раскрыт. Семён Иваныч там же, наверху, и Васька Мотор рядом, и они как стояли утром, так и стоят, и ничего мне отсюда не понятно: ни что нашли, ни сколько это займёт.
Свой борт не готов. Чужой борт стоит рядом со мной, дырявый, и его до осмотра никто никуда не выпустит.
Ни одной машины у нас сейчас нет.
А у края полосы люди опять берутся за плиты.
Их там теперь больше. Они волокут эти длинные железные полосы по земле, кладут одну к другой, стучат, распрямляются, вытирают лица и берутся снова. Это тяжело. Это видно даже отсюда.
Сапоги останавливаются рядом со мной.
Гордеев. Стоит и смотрит сверху вниз, и лицо у него такое же сухое и закрытое, как утром.
— Экипаж? — говорит он.
— Все четверо. Побиты, но целы.
— Машина?
— Довёз. Дальше пусть смотрят.
Он кивает. Потом поворачивает голову туда, где стучат по железу.
— Плиты, — говорит он. — Видишь?
— Вижу.
— Грунт у нас короткий. Пустой ты с него сядешь и пустой взлетишь. А с полной загрузкой тяжёлая машина отсюда не пойдёт. Только плиты и вытянут.
Я смотрю на этих людей у кромки.
Утром они мне мешали разбегаться, и я на них злился и ждал, пока они уберут своё железо с моей дороги.
Теперь я понимаю: не железо они там кладут. Дорогу. Куда она ведёт, я пока не знаю.
Гордеев смотрит на меня сверху, потом на стоянку с раскрытым мотором, потом опять на полосу.
— Плиты лягут — пойдёте на запад, — сказал Гордеев. — Дальше, чем летали отсюда.