Страница 15 из 73
Доворачиваю малым движением, потому что уже знаю: эта берёт ногу живее, чем наша, и, если сунуть привычно, я перекручу. Ручка идёт, машина ложится, и я вывожу её на длинную прямую и держу.
Я иду между ними и берегом.
Медленно, тяжело, как арба, поперёк того направления, по которому они собираются идти на людей. Никаких хитростей. Никакого манёвра. Просто стою у них на дороге всей своей тушей.
— Смотрят, — говорит Тимка. — Пашка, они нас видят!
— Пусть.
Дальше не от меня зависит.
Они могут пройти мимо и продолжить своё. Я не могу их заставить, я могу только предложить себя вместо лодки. Что они выберут — их дело, и от того, что я об этом сейчас думаю, ничего не изменится.
— Ведущий отваливает от берега! — Тимка почти визжит. — Пашка, он на нас идёт! Заходит сзади!
Вот и всё.
Страх приходит сразу и целиком, и приходит он с направлением, снизу-сзади, оттуда, где у меня спина и где мои двое.
— Работаем, — говорю я. — Никуда не дёргаюсь. Держу, как иду. Тимка, говори мне его. Федя, готовься.
— Держи, командир! — орёт Федя.
Я держу.
Не крутиться. Начну вертеть — собью своим стрелкам сектора, потеряю линию и в итоге снова притащу этих двоих к берегу.
Значит, идём ровно, как трамвай, и терпим.
— Ближе! — кричит Тимка. — Ближе он, ближе!
— Командир, угол! — Федя. — Дай мне вправо ниже!
Рука уже хочет дать. Тридцать лет и один сегодняшний бой — этого хватило, чтоб на «дай угол» тело отвечало само.
Держу.
Потому что справа ниже у меня берег. Там люди, и я не знаю, что за ними и куда пойдёт то, что мимо. Дать сейчас — значит развернуть работу Феди в сторону кромки.
— Секунду, — говорю я.
Смотрю. Кромка идёт слева-сзади, вода — подо мной, впереди чисто.
— Даю. Бери.
Кладу машину туда, куда он просил, и держу столько, сколько ему нужно.
Федя вжимается в упор и бьёт.
Отдача дробит пол под сапогами, идёт по набору и приходит мне в ладони через управление. Корпус вздрагивает мелко и зло. Кабину затягивает своей гарью, кислой и сухой, и я дышу этим и держу линию.
Что он там делает и попадает ли — не моё знание. Моё дело — дать ему возможность и не сорвать её прежде срока.
По обшивке проходит стук.
Быстрый, сухой, будто кто-то сыпанул гравием по железной крыше. Раз, потом ещё раз, и машину коротко ведёт, и я подхватываю.
Вот и заплатили.
Заплатили чужим железом, которое мне дали на час и за которое утром кто-то отвечал головой.
Я слушаю её всем телом. Моторы отвечают. Управление отвечает. Что мне пробило и где — я не знаю, узнаю на земле, и до земли я про это думать не буду, потому что думать тут не о чем.
Кровь снова идёт по брови.
От тряски или от того, что я лбом достал до чего-то, неважно. Она заливает правый глаз, и мир справа делается красным и мутным, и я мигаю, и это не помогает.
Одним смотрю. Сегодня я к этому уже привык.
Резче двигать нельзя. У меня чужая машина и половина зрения, и любое лишнее движение сейчас будет вслепую.
— Тимка, где он?
— Отваливает! Пашка, отваливает он вверх и вправо!
— Второй?
— Второй за ним пошёл! Оба уходят!
Ушли.
Не сбили, не сожгли, не победили. Ушли с того куска неба, который я вижу, и почему они ушли, я не знаю и знать не буду.
Меня тянет за ними.
Тянет глупо, азартно, до зуда в руках: довернуть вслед, посмотреть, добить. Я эту тягу глушу второй раз за вылет. Догнать я их не могу. Уйду за ними — оставлю берег.
— Федя, лодка!
Молчание. Он смотрит.
— Пошёл! — орёт он. — Командир, пошёл он! След переменился, видишь? Вылез, зараза, вылез на глубину!
Я смотрю левым глазом вниз.
Тёмная точка на воде идёт теперь иначе. След за ней стал уже и длиннее, и она уходит от берега прямо, и уходит она заметно быстрее, чем шла.
Пошёл.
Вот это и есть всё, что я сегодня сделал. Один отрезок хода. Лодка выбралась и пошла.
Куда она придёт, сколько в ней людей, дойдёт ли она вообще — я не узнаю никогда. И тех, кто остался на кромке, я тоже не считал.
Победой это не назовёшь. Но лодка ушла, а значит, я сделал то, что успел.
— Аркадий, курс домой.
— Держи правее и вниз, — говорит он. — Дам поправку через минуту.
— Понял.
Нога у меня уже почти не работает.
Она держит педаль, но держит с задержкой, и я это чувствую по тому, как машина начинает подрагивать по курсу, когда я ослабляю усилие. Приходится помогать рукой и делать всё загодя.
Я пробую переставить её удобнее. Ставлю на пятку, потом на носок, потом опять как было. Бедро отзывается тупо и глухо, будто в нём лежит горячий кирпич, а от колена вниз идёт мелкая дрожь, которую я не могу остановить, потому что она не от страха и не от усталости, а просто мышца выработалась.
Ничего. Дотяну. Нам домой, а не в бой.
— Тимка, цел?
— На месте! — он втягивает воздух и добавляет тише: — Ничего мне, Пашка.
— Живой, командир, — говорит Федя. — Побили нас маленько.
— Штурман живой.
Побили. Маленько или не маленько, покажут те, кто в этом понимает.
Я вытираю правый глаз рукавом.
Рукав становится грязно-красным, и в нём остаётся тёплая липкая полоса, и я вижу этим глазом чуть лучше, на минуту, а потом всё снова затягивает. Тогда я вытираю ещё раз и понимаю, что так и буду вытирать до самой земли, через каждую минуту, как дворник — стекло.
Домой, значит.
Домой на чужой машине, с дырами в чужой обшивке, с ногой, которая почти сдалась, и с лодкой, которая пошла и которую я больше не увижу.
Ремень режет плечо.
Я подтягиваюсь на нём, вжимаюсь лопатками в спинку и сажусь прямее, и от этого в пояснице разгибается что-то, что стояло скрученным весь бой. Плечи ноют. Руки на управлении лежат тяжело, будто в них налили воды.
Впереди ещё вести.
В наушнике Тимка коротко втягивает воздух и обрывает себя на середине. Голос у него делается тихим и взрослым.
— Пашка, — говорит Тимка, — с запада идут ещё двое.