Страница 14 из 73
Двое или трое тянут то самое длинное железо в сторону, к штабелям, и им тяжело, и они торопятся, потому что мы уже под моторами и они это слышат. Один упирается спиной, другой перехватывает конец и роняет, и они поднимают его снова.
Мне надо разбегаться. Мне надо было разбегаться пять минут назад.
Жду.
Стою и жду, пока они уберут это с моей дороги, потому что задавить своих на разбеге ради чужих на берегу — это не работа, а бухгалтерия дурака.
Последний оттаскивает конец и машет рукой.
Иду на разбег.
Она берёт разбег не так, как наша. Вспоминаю телом. Тяжелее в начале, и хвост ведёт чуть влево, и я подхватываю ногой прежде, чем успеваю это решить, и подхватываю больной. Земля бьёт снизу, потом бить перестаёт.
Идём.
В наборе я даю малые движения и смотрю, что она на них отвечает.
Даю ручку — отвечает с запозданием, но честно. Даю ногу — идёт живее, чем я ждал, и я тут же убираю лишнее. Тело подсказывает мне привычную меру, и мера эта для другой машины, и я каждый раз ловлю себя за руку.
Это как писать чужой ручкой. Буквы те же самые, рука та же самая, а нажим не твой: где привык давить, тут расплывается, где привык вести легко, тут не пишет.
Ничего. Терпимо. Разница есть, но она в мою сторону: эта не тянет никуда сама.
— Тимка, эфир?
— Слышу, Пашка! Сзади чисто пока!
— Говори, если что.
— Скажу!
— Аркадий?
— Держи, как идёшь. Скоро вода.
Вода приходит под нас серой плоскостью с мелкой рябью.
Я смотрю на неё и ловлю себя на глупом: мне хочется узнать это место. Хочется, чтобы во мне всплыла карта, название, что-нибудь, что позволит мне сказать штурману: «Знаю, куда идём».
Пусто.
Про этот берег во мне нет ничего. Ни книжного, ни телесного. Меня туда ведёт молодой парень с карандашом, и это единственный источник, который у меня есть.
— Аркадий, далеко?
— Скоро. Держи по линейке.
Он лежит там впереди, разглаживает карту ладонью и работает, и я иду туда, куда он ведёт.
Кромка появляется слева.
Тонкая полоска, где серое сменяется бурым, и на ней что-то мелкое, шевелящееся, и от этого мелкого отходит на воду тёмная точка с длинным светлым следом за ней.
— Вот они, — говорит Литвинов. — Ниже возьми.
Я иду ниже.
Теперь видно.
Люди у самой воды, много, и они не стоят на месте, а перемещаются вдоль кромки, и это всё, что я про них могу сказать. Лиц нет. Кто они, сколько их, откуда шли, куда пойдут — не моё знание и не моё дело сейчас. Мне важно только одно: они внизу, и они живые.
От берега уходит баркас.
Он идёт тяжело. След за ним широкий, вялый, и сам он сидит в воде глубоко.
— Федя, — говорю я. — Посмотри на лодку. Что видишь?
Он молчит секунду. Он там смотрит.
— Гружёный по самое некуда, — говорит он, и голос у него делается другим, домашним и злым сразу. — Он ещё с мели выбирается, командир. По следу видать, воду мутит. Ему сейчас ни ходу нормального, ни отвернуть.
— Сколько ему надо, чтоб пошёл?
— Дай ему прямого ходу немного, и он оторвётся. Ему бы вылезти на глубину, а там он побежит.
Вот и мера.
Слова про спасение и про прикрытие в кабине не работают. Я смотрю на баркас. Ему нужен прямой ход и больше ничего, и это я могу увидеть глазами и по этому себя проверить.
— Работаем на лодку, — говорю я. — Всё, что делаем, делаем ради её хода. Погоней не занимаемся.
— Понял.
Они приходят справа и сверху.
Двое. Идут вниз к воде длинной пологой линией, разворачиваются над берегом и снова идут, и я вижу, как под ними по воде у самой кромки ложится частая рябь и как шевеление на берегу распадается и ложится.
У ведущего нос жёлтый.
Я его узнаю, и меня от этого узнавания коротко продирает холодом. Тот же почерк, тот же самый цвет. Может, та же машина, может, просто такая же. Мне про них знать нечего, кроме того, что они делают вот сейчас.
А делают они простое. Ходят и бьют.
Меня подбрасывает изнутри: развернуться и достать их. Догнать, всадить, чтоб они там дымами ушли в воду.
Тихо, Иванов.
Я на бомбардировщике. Он не догонит, он не перевернётся вокруг них, и если я начну эти игры, то через минуту буду болтаться над водой пузом кверху со своими тремя. Их машины сделаны, чтоб догонять. Моя — чтоб идти и везти.
Зато у моей есть одно, чего нет у баркаса.
Я большой.
Меня им видно лучше. Пусть смотрят на меня, а лодку отпустят.
Значит, встану у них на пути.
Не догоню. Перережу им дорогу, пройду длинной прямой между ними и берегом так, чтобы следующий их заход шёл через меня.
— Аркадий, — говорю я. — Я хочу лечь поперёк того, как они заходят. Прямо у них по носу, между ними и берегом. Сейчас доворачиваю.
— Погоди, — говорит Литвинов.
Он говорит это негромко и очень быстро.
— Сейчас довернёшь — выведешь их обратно на людей. Они пойдут за тобой и снова окажутся над кромкой. Дай им закончить этот заход и уйти на обратный. Я скажу когда.
Меня будто по рукам ударили.
Я секунду сижу и держу в себе то, что сейчас поднимается: злость, стыд, желание сказать, что я вообще-то командир и решаю тут я.
И придавливаю это.
Потому что он прав. Он держит берег на карте, а я держу его в глазу, и глаз у меня один рабочий, и он видит хуже, чем карта. Если я сейчас доверну по своему нетерпению, я загоню их на людей своими руками.
— Понял, — говорю я, не трогая ручку. — Скажешь.
— Скажу.
И я жду.
Это самое поганое, что есть в этой работе.
Внизу бьют. Я это вижу: по воде у кромки ложится частая рябь, и шевеление на берегу распадается, и кто-то там сейчас ложится лицом в мокрый песок и закрывает голову руками, а я иду мимо по прямой и жду отметки штурмана.
Секунды делаются длинные. Я их считаю дыханием, потому что часов у меня нет и смотреть на них некогда: вдох, выдох, ещё вдох. Пять вдохов. Восемь.
Нога от неподвижности начинает мелко дрожать. Я её перекладываю на педали, переношу усилие выше, в бедро, и держу, и от этого держания у меня сводит поясницу.
Руки на управлении сами хотят повернуть. Не по решению, а как чешется ушибленное место. Я их придерживаю и веду прямо.
Аркаша молчит. Аркаша считает. У него там карта, карандаш и берег, и он сейчас единственный в этой машине, кто знает, где что лежит.
Терпи, Иванов.
— Пошли на обратный, — говорит Тимка. — Пашка, оба развернулись!
— Теперь, — говорит Литвинов. — Довороти влево, ложись вот так и держи прямо.
Я доворачиваю.