Страница 60 из 98
Это напоминало объятия матери или ласковое погружение в теплое море. Мгновения, в которые я еще об этом думала, закончились так же быстро, как начались.
И я соскользнула в магический сон.
Я шла по берегу моря, босые ступни щекотали накатывающие и отступающие пенные волны. В тишине был слышен лишь его гул и крики чаек, я знала, что если обернусь назад, увижу дом Семена и Марии, но оборачиваться не хотелось. Хотелось просто идти, наслаждаться этой идиллией, и ни о чем не думать, но неожиданно прямо передо мной засверкали руны.
Они вспыхивали в воздухе, ложились на песок одна за другой, складывались в ведущую куда-то дорожку. Я не помнила, зачем, но знала точно, что мне нужно по ней пойти. И я пошла, мягко ступая по рунам, как по ступенькам, а когда шагнула на последнюю, оказалась в дворцовом парке под Авенной.
Здесь не было ни души: ни слуг, стригущих газоны, ни садовников придающих кустарникам причудливые формы, разве что откуда-то доносился тихий детский плач. Услышав его, я все вспомнила. Вспомнила, что пришла сюда за Снежаной, и побежала на звук, стараясь не запутаться в платье, которое внезапно стало чересчур пышным, как бальное.
Снежану я увидела на траве, она сидела, сжимая в ладонях увядший цветок. Ту самую водяную лилию, которую показывала мне до нашего отъезда в Талминбург.
— Она умерла, – сказала дочь, опуская цветок на траву. – Умерла..
И она снова зарыдала, вытирая ладошками слезы. Они катились по щекам, падали на землю, но все равно оставались в уголках ее глаз ледяными кристалликами. Сейчас Снежана казалась особенно маленькой, ей было пять, но сейчас по ощущениям от силы годика три.
Я опустилась рядом с ней на траву и подняла засохший цветок.
— Вовсе нет, – сказала тихо. – Ее просто нужно вернуть туда, где ты ее нашла.
— В озеро?
— Да, Снежинка, в озеро, – я протянула дочери руку, и она ее приняла. – Пойдем, спасем ее вместе.
Мы вместе дошли до сверкающей на солнце воды, и я вернула цветок Снежане.
— Опускай.
Она опустила ладошку в воду, и мы увидели, как лепестки набирают силу и цвет. Как они снова раскрываются, и как лилия обретает вторую жизнь.
— Как красиво! – выдохнула Снежана.
— Очень, – сказала я, глядя на плывущий по водной глади цветок. – А теперь пойдем. Нам надо возвращаться..
Дочь отпрыгнула от меня так резво, что я не успела опомниться.
— Не хочу! – выпалила она. – Не хочу! Я хочу остаться здесь и ждать, когда придет папа..
— Папа не придет, родная. Нам надо вернуться к нему.
— Нет! Нет, я хочу, чтобы он пришел. Мой настоящий папа!
— Твой настоящий папа Богдан Велимирский, – сказала я. – И он тебя очень любит и ждет, именно он помог нам встретиться здесь.
— Здесь – это где?
— Во сне.
Снежана завертела головой, я же опустилась на траву и притянула ее к себе. Почти невесомую, легкую, как перышко: в своем любимом белом летнем платьице, с аккуратно уложенными волосами, она смотрелась как истинная бестиари.
— Во сне?!
— Да. Ты не хотела просыпаться, и я пришла сюда за тобой, а твой папа помог нам встретиться.
— Почему?!
— Потому что он тебя очень любит, и я тебя очень люблю.
— Но если он меня очень любит, почему я жила здесь? Почему ты сказала, что у меня другой папа?
Сны снами, а разговоры реальные.
— Потому что мы с ним наделали ошибок. Наговорили друг другу жестоких слов, решили, что лучше нам не быть вместе.
— Ошибок? Как я, когда сорвала лилию?
Я приподняла брови:
— При чем тут лилия, Снежинка?
— Я сорвала ее, выбросила, а ты сказала, что это плохой поступок. Плохую девочку ты не будешь любить, правда?
Я широко распахнула глаза:
— Что? О чем ты?
— О том, что я стану тебе не нужна. И если ты останешься с Богданом, а не вернешься к папе, у тебя будут Мирон и Матвей, потому что их мама уехала, а я буду лишняя.
Хорошо, что во сне нельзя упасть. Да и в принципе я хорошо сидела.
— Снежана, я люблю тебя всем сердцем! – воскликнула я, разворачивая дочь личиком к себе. – Я буду тебя любить, даже если ты сорвешь все лилии мира и выбросишь их – хотя так делать не надо, конечно, но ты моя дочь. Никакой твой поступок не заставит меня любить тебя меньше. Никакие Мирон и Матвей. Ни даже твой папа, Богдан. Но они и не будут пытаться, поверь. Ты всегда будешь моей любимой девочкой, моей малышкой. Снежинкой. И этого ничто не изменит. Ничто и никто!
— Правда? – всхлипнула дочь.
— Клянусь, – я приложила ее ладошку к своей груди. – Слышишь? Это ответ моего сердца. А это..
Я коснулась кончиками пальцев ее.
— Ответ твоего. Мы с тобой сердечно связаны, родная. Навсегда.
В глазах Снежаны снова заблестели слезы, и я сама с трудом удержалась, чтобы не заплакать. Нечего сейчас пугать ребенка, с нее и так хватит.
Я прижала ее к себе, поцеловала в щечки: сначала в одну, потом во вторую. И, подняв голову, обнаружила, что снова вижу рунные ступеньки-подсказки.
— Давай наперегонки? – предложила я дочери и, увидев, как загорелись ее глаза, вскочила.
— Я первая, я первая, я буду первая! – воскликнула Снежана и бросилась прыгать по ним, придерживая платье. Я, разумеется, «отставала», но на последней руне мы оказались почти одновременно. И шагнули в..
Спальню. Распахнув глаза, я увидела склонившегося над нами Богдана. Снежана зевала, прикрывая ладошками рот.
Чуть поодаль стоял Михаил. Дочь его не беспокоила вовсе, он смотрел исключительно на меня, и во взгляде его читалось: «Что ты такое, Алина?»