Страница 83 из 90
Воспользовавшись моментом, пока говорил Райкер, я окинула родственников еще одним, гораздо более пристальным и внимательным взглядом. Моя матушка, виконтесса де Вальер стояла у окна напряженная, но все такая же безупречно причесанная, с фарфорово-бледным лицом и поджатыми губами, в строгом вдовьем платье. Филипп, мой младший брат, по ее примеру не стал садиться, замерев у ближайшего к окну кресла. Родственники словно провели между мной и собой невидимую демаркационную линию. Я хмыкнула про себя: несмотря на новый, щегольской наряд, брат выглядел паршиво. Воротничок надетой под камзол рубахи был помят и выглядел несвежим, под глазами залегли темные тени, а пальцы, которыми он судорожно цеплялся за мебель, заметно подрагивали. Мать и брат ждали новостей. Но явно не тех, которые я собиралась сообщить.
После слов Райкера одну долгую, почти бесконечную секунду в комнате висела тишина. Но постепенно понимание проступало на лицах матери и брата, в глазах. Брат издал тихий, задушенный звук и судорожно оперся на спинку кресла, возле которого остановился, войдя в гостиную.
— Он... он погиб? — Филипп с трудом выдавил эти слова, глядя на Райкера с суеверным ужасом. — Но... Илена... долги. Маркиз д’Артуа... у него наши векселя. Если ты не... если мы не отдадим рудник, он уничтожит нас! Он посадит меня в долговую яму, а матушку лишит титула и дома! Ты обязана...
— Довольно, Филипп, — тихо, но так твердо оборвала его я, что брат мгновенно осекся, захлопнув рот. — Прекрати истерику. Ты ведешь себя недостойно мужчины и главы дома.
Я замолчала, давая время Филиппу и матери осознать услышанное, взять себя в руки. Ибо мои слова, а скорее тон, которым они были сказаны, произвели неизгладимое впечатление: родня не меньше минуты изображала из себя выброшенных на берег карпов, позабыв про этикет и приличия.
— Мы здесь как раз для того, чтобы решить этот вопрос, — вдоволь насладившись изумлением на лицах родни, я аккуратно поправила складки своего простого дорожного платья, как бы подчеркивая серьезность сказанного. — И решать его мы будем на наших условиях. Райкер...
Стоило мне лишь назвать его по имени, Райкер сделал один короткий шаг вперед, слегка наклонив голову к моему брату. Его глаза на миг вспыхнули чистым золотом, а голос, низкий, рокочущий, пробирающий до костей, заставил Филиппа буквально съежиться.
— Твои долги перед маркизом, мальчик, меня не интересуют, — ледяным тоном произнес лорд-протектор. — Ты можешь проигрывать свои камзолы и репутацию кому угодно. Но рудник и Илена де Вальер больше не имеют к твоим глупостям никакого отношения. Земли Илены отныне находятся под прямым протекторатом Кьельберга. А сама она возвращается на Север как моя невеста и будущая хозяйка моих владений. И любой, кто попытается предъявить на нее или ее имущество права... будет иметь дело со мной.
Для моей семьи это заявление стало сокрушительным ударом. Слово «невеста» прозвучало в пыльной тишине гостиной подобно грому. Матушка покачнулась, судорожно хватаясь за подоконник, а у Филиппа, кажется, окончательно подогнулись колени.
— Невеста?.. — мертвенно-бледными губами прошептала виконтесса, переводя взгляд с меня на возвышающегося за моей спиной великана. — Но как же... Маркиз д’Артуа... Контракт... Едва слухи об этом дойдут до двора, ее репутация...
— Репутация моей будущей жены защищена всей сталью северных рубежей, виконтесса, — лаконично и жестко оборвал ее Райкер.
Матушка побледнела еще сильнее и без сил опустилась на стоящую возле окна кушетку:
— Но это... это произвол, ваша светлость! Маркиз д’Артуа вхож в королевские покои! Одно прошение Его Величеству, и королевский совет...
— Его Величество слишком хорошо знает цену миру на северных границах, виконтесса, чтобы ссориться со мной ради карточных долгов вашего сына, — мягко, почти ласково перебил ее Райкер, но в этой ласке сквозила такая безжалостная, первобытная угроза, что женщина невольно отшатнулась. — А здесь, в столице... здесь мы найдем способ убедить маркиза, что его здоровье стоит гораздо дороже, чем пара старых бумажек с подписью Филиппа.
Брат вздрогнул, услышав свое имя.
— Д... да, милорд?
— Садись за стол, Филипп, — ровно приказал лорд-протектор, кивнув в сторону старого секретера у стены. — Бумагу и чернила, надеюсь, ты найдешь. Напишешь маркизу прямо сейчас.
— Но... но он придет не один! Он пришлет стражу! — в панике воскликнул Филипп.
Райкер медленно, хищно улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. И в этой улыбке на мгновение проступило что-то настолько нечеловеческое, дикое и древнее, что даже у меня по спине пробежали мурашки.
— Пусть приходит с кем хочет, — тихо уронил дракон. — Мы будем ждать.
Этого никто не планировал, но ждать нам не пришлось.
Слова Райкера еще вибрировали в тяжелом, пахнущем пылью воздухе гостиной, когда входные двери особняка глухо бахнули. В прихожей раздался громкий шум, треск распахнувшихся дверей и взволнованный, перепуганный голос старого слуги:
— М-милорд, постойте! Туда нельзя, господа заняты... У них визит...
— Прочь с дороги, старый дурак, — послышался высокомерный, холодный голос, от которого Филипп мгновенно посинел, а матушка Илены издала тихий, задушенный стон ужаса.
Тяжелые дубовые двери гостиной распахнулись с резким стуком. На пороге появился мужчина. Маркиз д’Артуа собственной персоной.
Маркизу было около сорока пяти, но выглядел он безупречно: холеный, подтянутый, с тонкими, хищными чертами лица, идеально уложенными волосами и холодным, оценивающим взглядом человека, привыкшего покупать и продавать чужие судьбы. Его камзол из темно-синего бархата с тончайшим кружевным жабо и матово-черненной серебряной вышивкой выглядел вызывающе роскошно на фоне выцветших обоев гостиной. За его спиной маячили двое дюжих наемников в кожаных доспехах с гербовыми нашивками — личная охрана, готовая выполнить любой приказ.
— О, я вижу, у вас семейный совет, виконтесса, — бархатистый, хорошо поставленный голос маркиза заставил Филиппа испуганно пискнуть и едва не опрокинуть чернильницу на секретер.
Мой несостоявшийся жених неторопливо переступил порог, лениво похлопывая дорогой кожаной перчаткой по ладони. Острый взгляд скользнул по побледневшей матушке, задержался на трясущемся Филиппе и, наконец, впился в меня. В этих глазах не было ни удивления, ни гнева. Только жадный, сытый интерес коллекционера, который, наконец, нашел потерянную вещь.