Страница 61 из 90
Глава 12
После тяжелого вчерашнего дня я не ожидала ничего хорошего. Но утро смогло меня удивить.
Когда я открыла глаза, по стенам моей комнаты плясали яркие, почти весенние солнечные зайчики. Еще сквозь сон я слышала неуместный, почти забытый звук: мерное, звонкое кап-кап-кап. Но на грани сна и реальности не придала этому значения. Спросонья показалось, что я в своей старой квартире, и за окном — обычный апрель. А сейчас, глядя, как солнечные блики подмигивают мне с потолка, неожиданно осознала: нет, я нахожусь в Кьельберге. Это просто непогода отступила.
Я откинула одеяло и босиком подошла к окну. Пол был ледяной. Но с той стороны окна по подоконнику, сверкая в лучах ослепительно яркого солнца, бежали ручейки. Небо, вчера еще низкое, серое и тяжелое, теперь сияло пронзительной, почти летней синевой. Мороз ослаб, оставив после себя удивительную, хрустальную свежесть и тающий снег. При виде этой картины на душе вдруг стало удивительно легко — так бывает, когда выздоравливаешь после затяжной болезни и впервые выходишь на улицу. Все тревоги вчерашнего дня не исчезли, нет, но они словно подтаяли вместе с этим снегом, стали менее острыми.
Вчерашний вечер закончился раньше, чем я планировала. После инспекции кухни сил на прачечную попросту не осталось. Психологический передоз от откровений де Вера накрыл меня такой свинцовой усталостью, что я с трудом добрела до своей комнаты. Даже ужинать не пошла: аппетита не было. А одна мысль об обеденном зале и де Вере во главе стола вообще вызывал тошноту.
Вместо ужина я накапала себе ударную дозу успокоительной настойки на основе местной сон-травы, залезла под одеяло и провалилась в тяжелый, беспробудный сон.
Отойдя от окна, я ощутила, что у меня совсем замерзли ступни. И что холод камня бодрит не хуже ледяного душа. Торопливо сунув ноги в комнатные тапочки, я направилась в туалетный закуток.
Умывание заняло считаные минуты: вода в кувшине за ночь остыла и была почти ледяной, но это было именно то, что нужно, чтобы окончательно вытряхнуть из головы остатки ночного дурмана. Я быстро привела в порядок волосы, заплетя их в тугую косу, и выбрала платье из темно-серой шерсти: простое, не стесняющее движений, но достаточно теплое для прогулки по двору. Поверх накинула полюбившуюся меховую безрукавку, затянула пояс и, бросив мимолетный взгляд на тяжелый перстень на пальце, решительно направилась к двери.
Я распахнула ее как раз в тот момент, когда Крэй заносил руку, чтобы постучать. Ветеран опешил, уставившись на меня и ошеломленно замерев с поднятой рукой, его кулак завис в воздухе. И окинул меня цепким и подозрительным взглядом, явно не ожидая увидеть меня не просто проснувшейся, но и полностью готовой к выходу.
— Леди Илена? — он удивленно вскинул седые брови. — Чего это вы так рано? Стряслось что?
— Ничего не стряслось, Крэй, — я улыбнулась ему, чувствуя, как утренняя бодрость наполняет меня уверенностью. — Просто утро слишком хорошее, жаль тратить его на валяние в постели. Пойду-ка я перед завтраком, все-таки загляну в прачечную. Дела не ждут.
Ветеран коротко, одобрительно хмыкнул и, не сказав больше ни слова, отступил, освобождая мне дорогу.
Спустя очень непродолжительное время я вышла во двор и зажмурилась. Вокруг было… ослепительно. Снег, который еще вчера враждебным саваном укрывал все, до чего не дотянулась хозяйственная рука человека, сегодня искрился миллионами бриллиантов. Мороз отступил, сменившись мягкой, влажной свежестью. С крыш начали падать первые робкие капли — Кьельберг радовался до слез лучам яркого северного солнца.
На расчищенных от снега камнях подворья уже начали собираться первые лужи. К одной такой лужице неподалеку от входа в основное здание подошел дворовый пес. Настороженно заглянул. Потом осторожно лизнул. И… начал жадно лакать.
Настроение, вопреки всем логическим доводам, поползло вверх. Сложно чувствовать себя «обреченным ресурсом», когда тебе в лицо светит солнце, а воздух пахнет весной.
— Сегодня мы все-таки дойдем до прачечных, Крэй, — улыбнулась я, поправляя меховую безрукавку. — Но сначала... я просто хочу постоять минуту на солнце.
Центральный двор Кьельберга сегодня напоминал не плац, а игровую площадку. Местная ребятня — дети солдат, кузнецов и тех немногих беженцев, что нашли приют за стенами — устроила настоящую войну. Снег, который солдаты сгребали к стенам и в углы, расчищая проходы, превратился в настоящие белые горы. Именно эти исполинские кучи, плотно слежавшиеся за дни бурана, ребятня превратила в неприступную цитадель.
— Получай, захватчик! — пронзительно закричал конопатый малец в огромной отцовской шапке, лихо запустив снежок с вершины одного из таких «сугробов-гигантов».
Снаряд с сочным чмоканьем разбился о чью-то спину, вызвав взрыв хохота остальных. А «убитый», не удержавшись на скользком склоне снежной горы, под смех и улюлюканье своих товарищей скатился на брусчатку.
Стоящий рядом со мной Крэй хмыкнул и покачал головой:
— Эх, молодежь, — прохрипел он. — С тыла надо заходить, с тыла... Лепится хорошо, — виновато добавил он, поймав на себе мой взгляд. — В мое время мы такие стены строили, что конник не прошибет.
Еще один снаряд врезался в чью-то спину. Завязалась общая свалка. Я стояла, прислонившись к теплой от солнца каменной стене, наблюдала за возней детворы и чувствовала, как внутри, наконец-то, расслабляется тугой узел. Эта детская возня была такой естественной, такой... человеческой.
Крэй подпирал стену рядом со мной. Его суровое лицо чуть смягчилось, когда один из снежков пролетел в паре дюймов от его плеча и брызнул во все стороны снежной кашицей, взорвавшись при встрече со стеной. Досталось даже мне. И я… рассмеялась. На мгновение показалось, что нет никакой нежити, нет интриг маркиза и нет никакой войны. Есть только солнце, мокрый снег и детский смех. Но в моем мире не зря говорят: «Помяни черта — он и появится». Зря я вспомнила про посланника маркиза.