Страница 22 из 25
22
22
Елена Петровна вечером уехала домой, а мы еще неделю жили у родителей, ждали пока переведут Кирилла документально и выдадут ему ключи от служебной квартиры.
Елена Петровна почти не звонила. Я не знала, радоваться этому или тревожиться. С одной стороны, тишина и отсутствие упреков сделали мою жизнь лучше, с другой – я все время ловила себя на мысли: а что сейчас с ней? Сидит ли она одна в той большой квартире, и потихоньку сходит с ума.
Кирилл несколько раз набирал ее, но она отвечала коротко: «Все в порядке», «Не надо беспокоиться». Он вздыхал, и думал как поступить. Она его мама.
Ромке исполнилось два месяца, на улице потеплело и мы решили отправиться в гости к свекрови. Кирилл был за рулем, я с Ромкой на заднем сидении. Когда мы подъехали к подъезду, я увидела ее. Елена Петровна стояла у подъезда, смотрела в сторону, совершенно одна. Она выглядела не грозной свекровью, а просто пожилой женщиной, которая вдруг поняла, что наделала ошибок, но не знает, как их исправить. Кирилл припарковал машину, помог собрать коляску и я направилась к подъезду.
– Елена Петровна, – позвала я тихо, будто боялась спугнуть. – Здравствуйте! Хотите, посидим на лавочке все вместе?
Она вздрогнула, будто не ожидала, что к ней вообще кто‑то обратится, посмотрела на меня, потом на коляску, и кивнула:
– Да. Посижу. Если не прогоните.
Мы сели. Сын в коляске засопел, прикрыл глаза. Елена Петровна долго молчала, теребила край шарфа, будто искала нужные слова, а потом вдруг тихо сказала:
– Я все испортила. Не знаю, как теперь все исправить.
– Да, испортила. Но исправить ситуацию можно.Тотальный контроль и правила советских времен больше не работают.
Она горько усмехнулась:
– А других я не знаю. Всю жизнь думала: если не буду держать все в руках, все развалится. Сначала работа, потом дом, потом… сын. Я так боялась, что он вырастет и поймет, что я ему не нужна. Что мои правила – это просто ворчание старой женщины.
Я хотела возразить, сказать, что она нужна, но не успела. Потому что к подъезду подошел мужчина. Высокий, седой, статный с военной выправкой. Он остановился, посмотрел на нас, и вдруг его лицо озарилось такой искренней, теплой улыбкой, что на душе посветлело. Если бы я верила в эзотерику, то сказала бы, что у этого человека очень светлая и располагающая к себе аура.
– Ленка, – обратился он к свекрови. – А я шел мимо и подумал: дай зайду. Вдруг ты дома.
Елена Петровна замерла, будто ее ударили, а потом медленно подняла голову, вгляделась в его лицо, и вдруг глаза ее наполнились слезами:
– Валера… Ты что тут делаешь?
Он пожал плечами, подошел ближе, остановился рядом с лавочкой, будто не решался сесть, и сказал:
– Живу теперь тут, через два дома. Решил зайти. Посмотреть, как ты. Услышал, что ты одна теперь… ну, что сын вырос, что все по-другому.
Она покачала головой, будто пыталась прогнать слезы, но они все равно катились по щекам:
– Не надо меня жалеть.
– Я и не жалею, – спокойно сказал он. – Просто рад, что нашел.
Я сидела, не шевелясь, чувствуя себя лишней в этом моменте, но в то же время понимая: это нужно. Пусть они поговорят.
Валера сел рядом и тихо, без спешки, начал рассказывать про свою жизнь: про то, как служил, как потом работал, как однажды понял, что самое важное – это не успеть везде, а успеть побыть с теми, кто дорог. Поэтому он продал свою квартиру и решил перебраться сюда, попытать удачу и вспомнить былые времена.
Елена Петровна слушала, сначала сжавшись, будто ждала подвоха, а потом понемногу начала расслабляться. Плечи опустились, взгляд стал мягче, и даже голос ее немного изменился:
– Прости, что тогда… не дождалась. Жизнь закрутила, родители сказали, что надо думать о будущем, а не о чувствах. А я послушала.
– И ты меня прости. Мог бы настоять. Мог бы не дать тебе уйти. Но тогда я думал, что главное – не мешать. А оказалось, мешать иногда необходимо, чтобы не упустить то, что тебе на самом деле дорого.
Они сидели и говорили, а я потихоньку покачивала коляску, смотрела на сына, который наконец уснул, и думала о том, как странно устроена жизнь: иногда спасение приходит не оттуда, откуда ждешь. Не в виде громких слов и извинений, а в виде тихого голоса из прошлого, который вдруг напоминает: ты не одна.
Когда они наконец вспомнили про меня, Елена Петровна будто очнулась, посмотрела на коляску, на меня, и тихо сказала:
– Спасибо, что не прогнала, Александра. Валера, познакомься, это Александра – моя невестка, этот самый прекрасный малыш на свете мой внук Роман, а вот тот парень у машины мой сын.
Я улыбнулась:
– Приятно познакомиться. Может пойдемте попьем чаю?
Мы поднялись в квартиру. Пили чай и друг свекрови вспоминал их истории из молодости. Кирилл тоже вспомнил этого человека. Он ухаживал за ней, но она отталкивала его каждый раз, будто бы боялся, что имеет право на собственное счастье. Хорошо, что он переступил через гордость и сделал первый шаг. Не зря этот Валера так смотрит на свекровь, да и она тоже видно, что испытывает к нему больше чем симпатию.
Несколько дней мы провели в квартире свекрови. Дни прошли спокойно, прямо удивительно. В день нашего отъезда Елена Петровна пришла с маленькой коробкой. В ней лежала маленькая шапочка, и крошечные носочки – аккуратные, мягкие, связанные ее руками.
– Это Ромчику, – сказала она тихо, протягивая коробку. – Если возьмете.
Я взяла, провела пальцами по мягкой пряже и улыбнулась:
– Возьмем. Спасибо.
Она посмотрела на сына, который тянул ручки к свету, будто пытался поймать солнечных зайчиков, и вдруг тихо сказала:
– Я буду учиться. Постараюсь быть другой. Потому что… я хочу быть бабушкой, а не надзирателем для собственного внука и угрозой для сына.
Кирилл подошел, обнял ее за плечи:
– Мы поможем тебе. Вместе мы со всем справимся, мам.
Она кивнула, и на этот раз в ее глазах не было ни обиды, ни страха, лишь надежда.
Сын вдруг потянулся к ней, будто почувствовал эту перемену, и она осторожно, будто боясь спугнуть, взяла его на руки. Он не заплакал, не отвернулся: прижался к ее плечу и замер.