Страница 2 из 25
2
2
В этот день я не получила ответ от Кирилла – ни сообщения, ни звонка.
Зато вечером пришел доктор с папкой анализов. Он сел на край стула, посмотрел на меня внимательно, без лишней суеты, и начал:
– Ваше состояние связано с приемом мочегонных препаратов. Судя по показателям крови, вы принимаете это лекарство уже длительное время. И это очень опасно. Особенно в вашем положении.
Я хотела сказать что‑то вроде «я просто ошиблась с дозировкой» или «думала, это витамины», но слова застряли в горле. Вместо этого я услышала собственный голос: какой‑то чужой, оправдывающийся:
– Я понимаю… Свекровь хотела как лучше.
На лбу появляется испарина, а ладони становятся влажными. Мысль, которую я гнала от себя все эти дни, теперь встала передо мной во весь рост: она травила меня. Она «хотела как лучше», свято веря в свои советы, в свое право решать, что мне нужно. Но от этого было не легче. От этого становилось только страшнее.
Один день я провела в мыслях, ощущая тяжесть. Лежала, смотрела в потолок, слушала, приглушенные шаги блуждающих по коридору, спала, принимала лечение, и думала: «А ведь я могла просто сказать “нет”, отказываться от ее помощи и еды. Но я брала. Потому что боялась показаться неблагодарной. Потому что хотела быть «хорошей невесткой». И вот к чему это привело.
А потом в палату подселили Аллу – беременную пятым ребёнком, громкую, резкую, но удивительно живую. Она влетела в дверь, как вихрь, с кучей пакетов, с какими‑то детскими вещами, с коробкой чая, с тремя видами печенья и с таким видом, будто эта палата – её новый дом..
– Ну, привет, соседка, – сказала она, скидывая куртку и оглядывая палату. – А ты чего такая тихая? Обидели? Или просто устала?
Я пожала плечами, не зная, хочется ли вообще что‑то объяснять. Но Алла не ждала, она просто начала говорить – о своих детях, о том, как старший сын опять забыл сменку, как средняя дочка устроила бунт против каши, как младший смеется над словом «кастрюля» и хохочет до икоты. И постепенно, слово за словом, моя тоска начала отступать, растворяться в этом потоке жизни, где всё было шумно, нелепо, хлопотно, но настоящее.
– Шура, я тебе вот что скажу, – заявила она однажды вечером, устраиваясь поудобнее и доставая из сумки соленый огурец и банку шоколадной пасты. – Твою кровопийцу нужно замуж выдать куда‑нибудь подальше. Да хоть в Магадан. Пусть там кого‑нибудь воспитывает.
Я невольно усмехнулась, хотя смеяться совсем не хотелось:
– Да кто же ее такую захочет? Зря я на квартиру не откладывала. Всё путешествовала, баловала себя. Добаловалась.
Алла махнула рукой:
– Не дрейфь, старуха без корыта, всё будет. Главное – не сдаваться и найти её слабые стороны. В природе‑то как заложено? Сильный нападает на слабого. Так и покажи своей козе, у какой курицы яйца!
– Ты о чём вообще? – не поняла я.
– Детский жаргон, – пояснила она, макая солёный огурец в шоколадную пасту и ничуть не смущаясь моего взгляда. – Они на курицах и яйцах лучше понимают. Это про границы. Про то, что нельзя позволять садиться себе на голову. Даже если она «мама» и «хотела как лучше».
– А‑а‑а… – протянула я, начиная улавливать смысл.
Два дня я провела в болтовне с Аллой. За это время я узнала о всех привычках её детей: кто просыпается в пять утра, кто не ест ничего оранжевого, кто устраивает истерики из‑за носков, а кто, наоборот, может сидеть и тихо складывать кубики часами. Меня восхищала эта женщина, для которой новый ребёнок – не конец света, а новое захватывающее приключение. Она не пряталась от трудностей, не ждала, что всё само собой устроится, а просто брала и делала – каждый день, снова и снова.
А потом зазвонил телефон. На экране высветилось: «Кирилл». Сердце ёкнуло, а потом забилось как сумасшедшее. Я ответила на звонок.
– Что всё это значит, Лёль? – его голос звучал растерянно.
– То и значит. Я в больнице. Твоя мама по доброте душевной дала мне яду, – выпалила я, и тут же краем глаза заметила, как Алла в другом конце палаты шикает на меня: «Да чего же так сразу в лоб!» – и макает солёный огурец в шоколадную пасту, будто это какой‑то её личный ритуал спокойствия.
– Лёль, не преувеличивай, – продолжил Кирилл. – Мама хотела как лучше, и тем более она бы никогда не стала подсыпать в твою еду запрещенный при беременности мочегонный препарат.
Тут я не выдержала. Мой голос звучал спокойно:
– Ну, значит, я такая дура, подсыпала его себе сама! Ты меня услышал, Кирилл? Когда меня выпишут, я уеду. Передавай своей работе от меня пламенный привет. Где меня искать, ты знаешь.
Я нажала «завершить вызов», положила телефон на тумбочку и закрыла глаза. Но это не помогло: внутри всё дрожало. Меня трясло долго, до тех пор, пока Алла не подошла, не села рядом, не протянула мне стакан теплой воды и не сказала поддерживающие:
– Дыши. Просто дыши. Ты не одна. И ты всё делаешь правильно.
Я кивала, пила воду маленькими глотками и пыталась поверить в эти слова. Я любила Кирилла. Я действительно понимала, что нужно с уважением и пониманием относиться к его маме. Но когда её «забота» угрожает нашему ребенку, уважение не может быть важнее безопасности. И если ради того, чтобы защитить себя и малыша, мне придется сейчас уйти и дать всем время остыть – я сделаю это.