Страница 31 из 61
Глава 13. Даша
Глава 13. Даша
Глава 13. Даша
Петербург, квартира Насти, тридцать шестая неделя беременности
Я большая.
Огромная. Неуклюжая. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Живот тянет вниз, спина болит, ноги отекают. Двойня — это не шутка. Двойня — это подвиг.
— Ты красивая, — говорит Настя, заходя в комнату.
— Я похожа на бегемота, — отвечаю я.
— Бегемоты тоже красивые, — она улыбается. — Идём завтракать.
Я с трудом поднимаюсь с кровати. Живот мешает, тянет. Я держусь за стену, иду на кухню. Настя уже приготовила овсянку, нарезала фрукты, заварила травяной чай.
— Ты меня балуешь, — говорю я.
— Ты носишь моих будущих крестников, — парирует она. — Ты заслужила.
Я сажусь за стол. Ем без аппетита — места почти нет, желудок сдавлен. Но надо. Ради них.
— Как центр? — спрашиваю я.
— Всё готово, — Настя достаёт телефон, показывает фотографии. — Смотри.
Я смотрю на светлые стены, на игрушки в игровой, на новую мебель в кабинетах. Мой центр. Почти мой. Осталось получить лицензию и открыться.
— Ты — чудо, — говорю я. — Без тебя я бы не справилась.
— Справилась бы, — она пожимает плечами. — Но со мной веселее.
Я улыбаюсь. Она права.
Тридцать седьмая неделя.
Я лежу на диване, смотрю в потолок. Дети шевелятся — толкаются, пинаются, будто им тесно. Я глажу живот, разговариваю с ними.
— Скоро уже, мои хорошие, — шепчу я. — Потерпите немножко.
Роман не звонит. Я перестала ждать. Перестала надеяться. Его мать сделала своё дело. Он думает, что я сделала аборт. Думает, что я предала его. Думает, что меня больше нет.
Я не виню его. Я сама так решила.
— Ты опять грустишь, — Настя садится рядом. — Опять о нём?
— Нет, — вру я.
— Ты плохо врёшь, — она берёт меня за руку. — Даша, может быть, пора ему сказать? Позвонить? Написать?
— Нельзя, — качаю головой. — Его мать...
— Плевать на его мать, — Настя злится. — Ты носишь его детей. Он имеет право знать.
— А если он не захочет их? — я смотрю на неё. — Если он скажет, что я ошиблась? Что я хотела его заманить? Что я — как все?
— Он не скажет, — уверенно отвечает Настя. — Ты сама говорила, что он не такой.
— Я боюсь, — признаюсь я. — Боюсь, что если он узнает, я потеряю их. Или его. Или себя.
Настя молчит. Потом обнимает меня.
— Тогда молчи, — говорит она. — Но знай: я считаю, что ты ошибаешься.
Я киваю. И молчу.
Тридцать восьмая неделя.
Ночью я просыпаюсь от того, что простыня мокрая. Воды отошли. Я смотрю на часы — три утра. Рядом спит Настя — она перебралась на диван в моей комнате, чтобы быть ближе.
— Насть, — трясу её за плечо. — Насть, вставай.
— Что? — она садится, сонная, растрёпанная. — Что случилось?
— Воды отошли, — говорю я. — Пора.
Она смотрит на меня. Потом на мои мокрые штаны. Потом на часы.
— Я вызываю такси, — она хватает телефон. — Ты как?
— Нормально, — вру я. Схватки уже начались, но я терплю.
— Ты врёшь, — она видит моё лицо. — Дыши, Даша. Как учили. Дыши.
Я дышу. Жду такси. Держусь за живот и молюсь, чтобы всё прошло хорошо.
Роддом — на другом конце города.
Такси едет долго, я сижу на заднем сиденье, сжимаю руку Насти. Схватки становятся сильнее, чаще. Я стискиваю зубы, чтобы не кричать.
— Всё будет хорошо, — шепчет Настя. — Ты сильная. Ты справишься.
Я киваю. Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя маленькой девочкой, которая боится темноты.
В приёмном покое меня забирают сразу. Настя остаётся в коридоре — нельзя. Она целует меня в лоб.
— Я здесь, — говорит она. — Я буду ждать.
Я киваю и ухожу за медсестрой.
Роды тяжелые.
Двойня — это всегда риск. Схватки идут одна за другой, почти без перерыва. Я кричу, дышу, тужусь, теряю сознание, прихожу в себя. Врачи что-то говорят, но я не понимаю.
— Даша, — слышу голос акушерки. — Даша, слышите меня?
— Да, — шепчу я.
— Первая уже идёт. Ещё немного. Тужьтесь.
Я тужусь из последних сил. Крик. Мой или ребёнка — не понимаю.
— Девочка, — говорит врач. — Здоровая. Крик хороший.
Я не вижу её — забирают сразу, проверяют, обтирают. Я слышу только плач. Громкий, требовательный. Моя дочь.
— Вторая, — говорит врач. — Даша, не расслабляйтесь. Вторая идёт.
Я тужусь снова. Силы на исходе, но я не могу остановиться. Ради него. Ради них.
— Мальчик, — говорит врач. — Оба здоровы. Поздравляю.
Я плачу. Я смеюсь. Я чувствую, как на грудь кладут двух маленьких тёплых комочков. Они пахнут молоком и жизнью.
— Здравствуйте, мои хорошие, — шепчу я. — Я ваша мама.
Они не отвечают. Они просто лежат и дышат. Мои дети. Моя двойня. Мой мальчик и моя девочка.
В палату приходит Настя.
Она смотрит на детей, на меня, снова на детей. Её глаза блестят.
— Они красивые, — говорит она. — Очень.
— Они похожи на него, — отвечаю я.
Настя подходит, смотрит на малышей. Девочка — тёмные волосики, серые глаза. Мальчик — светлые, почти белые, но глаза — такие же. Романа.
— Ты как? — спрашивает Настя.
— Жива, — улыбаюсь я. — Устала. Но счастлива.
— Имена придумала?
— Вера, — говорю я. — Вера и Николай. В честь бабушки и деда.
— Красивые имена, — она гладит дочку по головке. — Вера и Коля. Здравствуйте, крестники.
Я смотрю на неё и чувствую бесконечную благодарность.
— Спасибо, Насть, — говорю я. — За всё.
— Не за что, — она пожимает плечами. — Я же крёстная.
Первые дни — бесконечные.
Дети едят, спят, кричат, снова едят. Я почти не сплю — кормлю то одного, то другого. Сцеживаюсь, когда не хватает молока. Плачу от усталости и счастья.
Настя приезжает каждый день. Приносит еду, помогает мыть, укачивать, менять подгузники. Она научилась делать это быстрее меня.
— Ты могла бы стать няней, — говорю я, когда она ловко пеленает Колю.
— Я дизайнер, — напоминает она. — Но для вас — кого угодно.
Я смеюсь. Впервые за долгое время.
Через неделю нас выписывают.
Настя забирает нас на своей машине — старой, потрёпанной, но надёжной. Я сижу на заднем сиденье, рядом — два автокресла. Вера и Коля спят.
— Домой? — спрашивает Настя.
— Домой, — отвечаю я.
Мы едем в её квартиру. Мою — пока ещё. Скоро у меня будет своя. Я открою центр. Я встану на ноги. Я сделаю всё, чтобы мои дети ни в чём не нуждались.
Я смотрю в окно на петербургские улицы и думаю о том, что жизнь только начинается.