Авигея

«От него не уходят».

Вероника закрыла ладошкой рот, чтобы не закричать, потом села на кровать и прошептала:

– Нет... Аглая не могла так поступить со мной... Или могла?

– Ты скоро? Сколько ты ещё собираешься копаться? – он влетел в комнату, увидел, что она просто сидит и позеленел.

– Да ты издеваешься?! Всё! Машина ждёт! Будешь на голодном пайке сидеть, – прошипел этот свирепый незнакомец. – Больше никаких цацек и шмоток не получишь!

С этими словами он рывком поднял её на ноги, потом выхватил несколько платьев из шкафа, забрал шкатулки с ночного столика и, не давая Веронике открыть рот, потащил к выходу. Через пару минут они уже были в машине. Он сидел рядом, крепко сжимая её ладошку.

– Запоминай, теперь ты – Шевцова Диана Сергеевна. Я – твой муж – Шевцов Артур Андреевич. Мы были здесь недолго, по делам. Всё! Больше тебе знать ничего не нужно.

Он оглянулся, промолчал пару секунд и тихо продолжил:

– В аэропорту не отходить от меня ни на шаг, поняла?

Вероника решила, что сейчас не время что-то уточнять, выяснять или спрашивать, поэтому просто кивнула. Мужчина, наконец, отпустил её руку и обыденным тоном произнёс:

– Хорошая девочка. Такую я тебя люблю – тихую, молчаливую, покорную.

Он нежно погладил её по коленке.

Она долго смотрела на экран перед тем, как нажать вызов, будто в этом простом действии было что-то необратимое, и только когда Максим коротко кивнул и взял телефон, Авигея почувствовала, как внутри снова поднимается знакомое напряжение – не страх, а собранность, почти холодная, как перед чем-то, что уже нельзя отложить. Сначала он говорил сам – осторожно, стараясь звучать спокойно, как будто речь шла о чем-то формальном. Когда в трубке послышался женский голос, она сразу почувствовала в нём усталость, привычную, плотную, как у человека, который уже слишком долго живёт в ожидании и больше не допускает новых потрясений. Максим попытался объяснить ещё раз, почему он позвонил, и трубка перешла к Авигее. Она на секунду замерла, собираясь с духом, прежде чем начать говорить – медленно, аккуратно, стараясь не напугать, не разрушить ту уверенность, которая уже существовала. Она сказала, что речь идёт об Аглае, что есть информация – их дочь жива и она рядом с Вероникой.

Пауза на другом конце была короткой, а потом голос резко изменился – стал жёстким, отстранённым, почти раздражённым, будто сама идея того, что она говорит, была уже оскорблением. Её перебили, не дослушав, сказали, что этого быть не может. Они говорили с Вероникой по телефону и, если бы она встретила Аглаю, то сразу сообщила бы родителям. Когда Авигея попыталась что-то уточнить, голос стал ещё холоднее – с резкой, почти обрывающей интонацией ей сказали, чтобы она больше никогда не звонила с подобными фантазиями и не тревожила семью. Связь оборвалась так же резко, как и началась. Авигея осталась стоять, не сразу убрав телефон от уха, будто ещё надеялась, что сейчас последует продолжение, что это просто недоразумение, которое можно исправить ещё одной фразой. Но было тихо, и только Максим рядом чуть заметно выдохнул, не зная, что сказать. В этой тишине впервые не осталось ни уверенности, ни опоры – только очень чёткое, холодное ощущение, что она пришла с правдой туда, где с ней уже успели что-то сделать... и теперь любое её слово звучит как недоразумение, как помеха.

Она опустила телефон не сразу, будто всё ещё удерживала в руке возможность вернуть разговор назад, исправить интонацию, подобрать другие слова, которые не будут отталкивать, но тишина оставалась такой же плотной и окончательной, и от этого внутри постепенно разливалось странное чувство – не сразу боль, а сначала растерянность, как если бы привычная опора на понимание вещей просто исчезла на секунду и не вернулась. Авигея стояла неподвижно, глядя в одну точку, и пыталась собрать в голове произошедшее в цельную картину, но оно распадалось на отдельные фрагменты: голос, резкий ответ, обрыв фразы, короткое «не звоните больше». Всё это не складывалось в привычную логику, потому что в её понимании она не ошиблась – ощущение было слишком ясным, слишком отчётливым, чтобы быть случайностью, и именно поэтому отказ принять это ощущение сейчас ударил сильнее, чем сам разговор.

Она медленно провела ладонью по лицу, как будто могла стереть с себя это состояние, но легче не становилось, наоборот, появлялось неприятное чувство, что её как будто не просто не услышали – её заранее исключили из возможности быть правой. И это было новым: раньше она сомневалась сама, теперь сомневались в ней. Максим стоял рядом, сначала молча, потом чуть переместился, будто не знал, куда себя деть в этой паузе. Он смотрел на неё уже иначе – без прежнего доверия, которое ещё было утром, и без уверенности, с которой согласился помочь. В его взгляде появилось осторожное сомнение, не грубое и не обвиняющее, но ощутимое: он уже не был так уверен, что это действительно можно исправить или даже правильно понять.

Он тихо спросил что-то вроде того, стоило ли им вообще пытаться, не слишком ли это всё… зыбко, и не перегнули ли они границу, вмешавшись в чужую притупленную боль. И в этом вопросе не было давления – только растерянность человека, который тоже оказался втянут в ситуацию, где нет привычных ориентиров. Авигея не ответила сразу, слова не находились, потому что появилось вязкое ощущение провала, как будто она сделала шаг вперёд и обнаружила, что под ногой нет продолжения. И вместе с этим появилось не сомнение в способности помочь, а более тяжёлое чувство – что даже если она видит больше, чем остальные, этого недостаточно, чтобы что-то изменить, а главное – до конца понять.