Авигея

– Почему без сопровождения взрослых?

Вопросы звучали ровно, почти буднично.

– Мы просто… отмечали… – сбивчиво говорил кто-то.

– Он сам… он полез…

– Мы говорили ему… чтобы он не…

– Кто конкретно говорил? – перебил полицейский. – Фамилия?

Голос ломался, имена путались, кто-то начинал плакать прямо во время ответа.

Илью отвели последним. Он шёл медленно, словно каждое движение давалось с усилием.

– Ты был с ним рядом? – спросил офицер.

– Нет…

– Видел момент падения?

Илья сглотнул. Перед глазами всё снова вспыхнуло – шаг, камень, скользнувшая нога.

– Да.

– Он был в состоянии алкогольного опьянения?

– Да.

– Почему вы допустили, что он полез на те камни?

Этот вопрос прозвучал иначе, тяжелее. Илья поднял глаза, на секунду, и тут же отвёл.

– Мы… не думали, что…

– Что именно? – спокойно уточнил полицейский.

Он замолчал, потому что ответ был не про каменный выступ и не про алкоголь.

Чуть в стороне кто-то прошептал:

– Не говорите им…

– О чём? – резко спросила Диана.

Но ответ был очевиден – о ней, об Авигее, о словах, которые теперь звучали в голове громче сирены.

– Это бред, – почти зло сказал Руслан. – Скажем – и нас вообще…

– А если… не бред?

Эта фраза прозвучала тихо, но зацепила всех.

Тело уже поднимали, аккуратно, профессионально, как будто это просто работа, а не их одноклассник. Не тот, кто ещё час назад смеялся, кричал, махал руками на краю. Многие отвернулись, Диана закрыла лицо руками, Миронова снова заплакала – глухо, сдавленно.

И вдруг сквозь её всхлипы прорвалось:

– Она говорила…

Полицейский обернулся.

– Кто?

Денис медленно повернул голову.

– Девочка из нашего класса, – сказал он, тихо, но чётко. – Авигея.

– Что именно она говорила?

Он опустил глаза и повторил, почти дословно: про набережную, про падение, про смерть. Полицейский не перебил, не усмехнулся, не сказал, что это глупости. Он просто смотрел, долго и внимательно.

– Фамилия? – наконец спросил он.

– Сувалова – растерянно ответил кто-то. – Она недавно…

– Адрес?

Никто не знал.

– Контакты?

Все молчали.

Офицер сделал пометку в блокноте.

– Всех опросят в отделении, – сказал он. – Родителей уведомим, учителей тоже, машины остаются здесь до выяснения.

Он сделал паузу, оглядывая их.

– И ещё раз подумайте… – добавил он тихо. – Прежде чем что-то утаивать.

Когда полицейские отошли, они снова остались вместе, но уже не как раньше. Никто не приближался друг к другу, будто каждый внезапно стал опасен.

– Это просто совпадение… – прошептал кто-то.

Но голос звучал пусто, потому что теперь все знали: это только начало. И самое страшное было не то, что уже случилось, а то, что ещё должно было случиться. Телефоны зазвонили почти одновременно. Сначала тихо – у одного, у другого, потом всё чаще. Подростки вздрагивали от каждого звука и не сразу решались ответить.

– Мама… – голос срывался. – Тут… тут…

Слова путались, смысл ломался, но в итоге все слышали одно и то же:

«Приезжайте скорее, пожалуйста».

Родители начали появляться спустя полчаса. Сначала – одна машина, потом – ещё. Они выходили быстро, почти не закрывая дверей, оглядывались, искали глазами своих детей.

– Что случилось?

– Где он?

– Это правда?..

Вопросы звучали резко, тревожно, с нарастающей паникой. Кто-то уже плакал, не дожидаясь ответа, кто-то хватал за плечи окружающих, заглядывал в лицо:

– Ты цел? Ты в порядке?

Но дети не отвечали так, как раньше. Они не бросались в объятия, не оправдывались, они просто стояли: тихие, серьёзные и повзрослевшие за одну ночь. Наконец, приехали учителя. Классная руководительница вышла из машины медленно, словно не веря, что это происходит на самом деле. Её взгляд скользнул по ученикам – по знакомым лицам, которые теперь казались чужими.

– Где… Макухин? – спросила она.

Ей не ответили. Она сделала шаг назад, будто потеряла равновесие.

– Господи…

Полицейские говорили с родителями отдельно: спокойно, строго, профессионально.

– Несовершеннолетние.

– Алкоголь.

– Отсутствие контроля.

– Опасный участок.

Слова звучали как приговор.

Кто-то начинал спорить:

– Да они же просто…

– Это же выпускной…

Но им не давали договорить.

– Вам «просто» – а нам теперь разбирайся, – прозвучало сухое.

И сразу стало тихо… Почти незаметно, на фоне сирен и приглушённых голосов, появились ещё люди – с камерами, микрофонами, быстрыми, цепкими взглядами – журналисты. Они работали быстро, словно боялись упустить что-то важное, пока место трагедии ещё дышит произошедшим. Камеры включались на ходу, красные огоньки записи загорались один за другим.

– Мы находимся на месте происшествия… – тихо, но чётко говорил молодой корреспондент, отходя чуть в сторону, чтобы в кадр попадала набережная и полицейские машины.

– По предварительной информации, здесь погиб выпускник…

Оператор медленно провёл камерой по месту – по разбросанным бутылкам, по следам на земле, по группе подростков, стоящих в стороне.

– Скажите, вы были здесь? – обратилась журналистка к одной из девушек.

Та вздрогнула, отступила на шаг.

– Нет… я… я не…

– Вы находились без сопровождения взрослых? – последовал следующий вопрос, уже жёстче.

– Употребляли алкоголь или что-то ещё?

Ответа не было, только слёзы и попытка отвернуться от камеры. Но объектив уже зафиксировал всё: страх, растерянность, дрожащие губы.

– По словам очевидцев, компания отмечала выпускной… – продолжал голос за кадром. – На данный момент выясняется, кто из них находился за рулём и при каких обстоятельствах произошла трагедия.

Кто-то из родителей резко подошёл, закрывая собой ребёнка:

– Прекратите съёмку! Вы что делаете?!

Но камера не выключилась, она лишь чуть опустилась, продолжая записывать обрывки фраз, движения, эмоции.

– Отойдите, пожалуйста, вы мешаете работе, – сухо ответил оператор.

– Это дети!

– Это общественно значимое событие.