Заглянувший

Одна из таких лент поведала мне историю Луксианы. Только здесь я не погружался в отдельные эпизоды, как в храме Эстис, а смотрел на происходящее свысока, улавливая суть в общих чертах.

Мы впервые столкнулись погожим летним днем в сквере Рене Вивиани. Прохожие посмеивались над картиной, которую я писал, но Лукс, подойдя, сказала:

– Какое интересное виденье мира. Никогда не видела таких смелых мазков.

– Благодарю вас, мадам.

– В тени этих робиний

[7]

[Русское название растения (ботанически ошибочное) – «белая акация».]

столько печали, словно они научились тосковать. Как вам удается так передавать чувства?

– Я пишу, чтобы справиться с тем, что на душе. Мы все тоскуем по чему-то утраченному, мучимся от одиночества или непонимания. Важно найти способ выражать это, иначе можно сойти с ума.

– Это верно, – кивнула девушка. – Сколько стоит ваша картина?

– Она еще не закончена.

– Не тороплю.

Лукс села на скамейку, открыла книгу и принялась читать, изредка поглядывая на процесс. К вечеру, когда я складывал мольберт и кутал палитру в тряпку, она вновь подошла и отсчитала щедрую сумму.

– Мадам, краскам нужно высохнуть!

– Неужели воздух в моем доме не подойдет? – засмеялась она.

Я улыбнулся и отдал работу.

Теперь по вечерам, заваривая душистый чай, Лукс смотрела на мою странную для того времени картину и размышляла о том, как художникам удается замечать редкую неуловимую красоту. Красоту, ускользающую от невнимательного взора обывателей. И обещала себе точно так же замечать все прекрасное, что ее окружает. А еще она хотела приобрести серию моих работ, украсить ими гостиную, затем кухню, а потом и весь дом.

Она часто приходила в тот сквер, искала художника, но напрасно. Ведь вскоре после нашей встречи на меня напали в переулке и отняли не только последние деньги, но и жизнь.

Ее горячее желание встретиться привело к тому, что в следующей жизни мы родились по соседству. Мне было шесть, когда ранним утром за стеной раздался крик новорожденного.

Я видел, как Лукс росла и понемногу училась всему тому, что я уже умел. Свой первый шаг она сделала навстречу мне. Первые осмысленные слова сказала тоже мне. Я читал ей сказки, учил считать и присматривал всякий раз, когда ее родители нуждались в помощи.

Только мы не успели повзрослеть вместе – болезнь забрала меня слишком рано, а Лукс так и не смогла забыть соседского мальчишку.

Вновь переродившись, я с юности торговал пряностями на рынке. Увидев меня, Лукс сильно испугалась. Она подумала, что страх возник из-за того, что мое лицо изуродовано шрамами, но на самом деле это ее душа боялась снова меня потерять.

Едва взглянув в мои глаза, она поняла, что каким-то странным образом уже влюбилась. Подавляя стеснение, осмелилась заговорить. Мы перекинулись всего парой фраз, однако дружба так и не состоялась: семья Лукс вскоре переехала из города.

Сколько раз мы с ней еще встречались… Пусть мимолетным взглядом, случайным, ускользающим. Этот взгляд она всегда узнавала, а я – всегда нет.

Даже когда я готов был поддаться странному предчувствию и поверить, что раньше встречал ее (быть может, в прошлой жизни), когда думал, что глаза цвета чистой воды некогда смотрели в мои, тут же одергивал себя мыслью: «Нет, этого не может быть. Так не бывает».

И Лукс, надеясь на еще одну встречу, снова бежала за мной в Асперос.

А потом мы с Альенис наконец встретились. В мою жизнь ворвался смысл, и дух впервые ощутил то, что люди прозвали любовью.

Лукс жила в том же городе, что и я. Она росла с пьющим отцом и очень терпеливой матерью, которая больше всего боялась, что семья распадется. Поэтому, когда отец напивался и приходил в ярость от малейшего пустяка, лупил мать и швырял в нее всем, что подворачивалось под руку, Лукс старалась защитить ее, прикрывая собой. Надеясь, что пьяный отец не ударит хотя бы собственную дочь.

Если бы не ее попытки разнять родителей, они в пылу поубивали бы друг друга. А потом отец поставил на дверь детской комнаты замок и начал запирать дочь, чтобы та не мешалась.

Своему образу жизни он находил одно объяснение: жена-неумеха и непутевая дочь. Брал на себя роль несчастной жертвы с опустившимися руками. Если жена забирала бутылку, он возмущался, что его никто не понимает и не любит.

Лукс действительно его не любила. Особенно она это понимала, когда отец пропивал деньги, отложенные ей на сапоги или куртку. Из-за этого девочка всегда ходила в обносках, носила протекающую обувь, чем вызывала насмешки в школе.

Как можно любить родителя, который в силу собственного безволия превратил твою жизнь в ад? Искалечил с малых лет твою психику? Можно ли любить человека, который морил голодом, бил, издевался над тобой и над матерью? Из-за кого всю жизнь живешь в состоянии непрекращающегося стресса и унижения?

Порой жизнь – пытка. А за пытки не любят.

Для Лукс даже ее крошечная комната никогда не являлась безопасным местом. Слишком много выпало на долю этой девочки вечеров, когда она, склонившись над тетрадями, роняла на страницы слезы. Глядя, как расплываются чернильные буквы, она твердила: «Нужно решать уравнения – завтра контрольная», а за стеной все громче раздавались крики родителей.

Пьяный отец упрекал мать за то, что в холодильнике прокис суп, а она никак не может умолкнуть, зля его еще больше. Сейчас он снова поднимет руку, и Лукс ничем не сможет помочь, сидя за запертой дверью.

Раздался глухой удар, а потом материнский вой.

Соседи застучали по батареям.

Как же стыдно встречаться с ними в подъезде! Люди, у которых мирная семья, просто не в состоянии понять подобные проблемы. Они не верят, что кто-то может жить в кошмаре изо дня в день, из года в год. Поэтому у нее никогда не было друзей. Она сама отгородилась от всех, чтобы никто из сверстников не видел запойного отца, грязную вонючую квартиру, заплаканную нервную мать.

Снова удар, мат, истошные вопли. Скандал кипел, а несчастная девочка в соседней комнате отчаянно пыталась подавить рыдания и решить, наконец, проклятое уравнение!

Они могли ругаться часами. А когда отец уходил за выпивкой, мать сразу же находила повод, чтобы сорвать гнев на дочери. На вымытой посуде обнаруживались прилипшие кусочки еды, на расческе – волосы, на подоконнике – пыль. Она специально искала непротертые места, проводила там пальцем, и, если на нем оставалась грязь, ругала за плохую уборку.