Заглянувший

Ветер взметал тысячи песчинок и закручивал в воронки. Сотни смерчей танцевали и вертелись по дюнам, продувая голые барханы, а впереди клубилась гигантская пылевая буря во весь горизонт. Туда-то и велено держать курс.

– Знаешь, я… тут подумал, – дыхание Иларема сбилось, пока мы взбирались на очередной бархан, – что из этого лабиринта… нет… выхода. Его ведь… никто… не проходил раньше.

– Да, не исключено. – Мне и самому стало казаться, что выход просто не предусмотрен. – Будем идти, сколько сможем.

Взобравшись на верх дюны, мы увидели в низине древний пирамидальный храм, сложенный из облицованных блоков и контрастирующих глинистых кирпичей. Он сверкал под палящим солнцем, а гигантские каменные головы, венчающие четыре башни, направлены прямо на нас.

Широкие лестницы соединяли этажи, подводя к главной площадке на самом верху. Она небольшая, открытая, по периметру расставлены резные идолы и огромные чаши, в которых полыхал огонь. В центре площадки постамент, перепачканный запекшейся кровью. Это свидетельствовало о том, что он служил алтарем для жертвоприношений.

– Я помню это место, – удивление в глазах Иларема сменилось ужасом.

Его ноги подкосились, и он упал на песок, не в силах оторвать взгляд от храма. А потом, увидев что-то, он закричал, зажмурившись и в отчаянье сдавливая голову руками.

Настало время его страхов. Иларем увидел что-то, о чем хотел бы забыть.

Но я рядом.

Я не позволю Рохасу обмануть его.

– Что ты вспомнил? – Я сел рядом на горячий песок, положив руку на плечо друга.

Иларем часто дышал, пытаясь успокоиться. Растирал лицо ладонями, чтобы ощутить нечто настоящее, а не эфемерное.

– Тысячи лет назад, в точно таком же храме, я служил верховным жрецом, – отозвался он и указал на пирамиду. – Вижу каждую деталь… Толпу у подножия, корзины с подношениями. Свое белое облачение, сандалии, головной убор и посох – символ моей власти. Видишь ли это ты?

Я еще раз вгляделся туда, куда он показывал дрожащей рукой, однако там лишь пустующее культовое сооружение. Ни единого человека на его территории.

– Вижу только заброшенный храм посреди пустыни, – ответил я. – Расскажи, что тебя тревожит.

По щекам Иларема полились слезы. Он говорил отрывисто, как под гипнозом, прорываясь через невидимый барьер:

– Когда-то я стоял там и выносил приговор собственной матери. Прямо сейчас я вижу память прошлого: она стоит передо мной на коленях и знает, что отправится на казнь. У меня нет выбора, Шейн. Мне дико страшно, но я не должен показывать свой страх. А вот мать боится… Только помимо страха в ее глазах сострадание. Сострадание ко мне из-за той власти, что поглотила меня.

– Что она сделала?

– Мой народ переживает голод, – напряженно ответил Иларем. – Мать пробралась в хранилище и украла пищу, чтобы раздать людям. Она не должна была распоряжаться запасами, ведь выдаваемую долю нужно тщательно вымерять… Толпа беспокоится, я рискую утерять контроль. Мать нарушила закон, а ее неповиновение подорвало мой авторитет. Она должна понести наказание. В назидание остальным я приговариваю ее к смерти.

Раздался удар посоха о камень.

Иларем зарыдал, вновь закрыв лицо руками.

– Все это произошло очень давно, – сказал я, поглаживая его по спине. – И больше не имеет значения!

– В этом вся горечь. – Он посмотрел на меня бездонными зелеными глазами. Взгляд, полный боли, если не отчаянья. Затуманенный, будто он сейчас где-то далеко, не здесь. – Вся система существования направлена на то, чтобы отвлечь нас от важного, искусно заменив его чем-то ярким и ненужным. Проблемами, конфликтами, хлопотами. Лишь бы мы смотрели не туда, куда следует. И даже если все тщательно анализировать, мы не сможем предугадать, к чему приведет тот или иной поступок. Потому что даже самая красивая и безопасная на вид дорога может привести в болото, а не вывести из него. Что же получается в итоге? Ошибки и разочарования, стыд и боль.

– Каждый должен иметь право на искупление…

– Вот только Эйдор никогда ничего не забывает! – перебил Иларем. – Эйдор помнит всегда! Каждый из нас оступается, пятнает свою душу, и пятна эти ничем не вывести. Как только начинаешь забывать свою боль, Эйдор обязательно напомнит, покажет свой звериный оскал. Твоя постыдная изнанка вывернется наружу, демонстрируя твою суть. Вот как все устроено. От себя не убежать. И привыкнуть к стыду за последствия своих решений… невозможно!

Рохас безжалостно ввергал друга в отчаянье. Давил на уязвимости, обнажал вину, с кровью и болью срывая с заживающих ран корки. Отбирая желание жить и бороться. Вынуждая сдаться и навсегда остаться здесь, в этих отравленных, смертоносных песках.

Иларем попытался меня оттолкнуть, но я крепче сжал его предплечье:

– Нужно жить дальше!

– Зачем?! Жизнь создана для мазохистов!

– Но ты ее любишь!

– Отпусти, Шейн! – зарычал он, вырываясь. – Иди без меня, если еще не дошло! Этому лабиринту нет конца, и продолжать пытки я не намерен!

– Да очнись ты, наконец! – заорал я, вцепившись в него мертвой хваткой. – Не поддавайся на провокации Рохаса! Не позволяй этой тьме затянуть тебя! Мы выберемся, слышишь?!

Пока я искал слова, за спиной Иларема поднялся песок. В нос ударил резкий тухлый запах. Верхушка бархана лопнула и оттуда показалось жирное уродливое чудовище, с которым уже доводилось сталкиваться. Кривые пальцы рампа, покрытые черной щетиной, сомкнулись на шее друга, и я инстинктивно бросил в чудовище огненный заряд.

Инстинктивно и опрометчиво: вспышка фата-гали мгновенно выдала наше присутствие.

Хотя обожженный рамп отпустил Иларема, взревел и попятился, пустыню тотчас наполнил оглушительный свист, треск и шипение. Звук пронизывал насквозь. Пронизывал все естество, принося при этом раздирающую боль. Вселяя ужас. В голове раздалось эхо угрожающих голосов, высокий невыносимый писк, рев, но я не мог разобрать ни слова.

Терять уже нечего. Я кинулся к заторможенному Иларему и зажал его голову в руках, исцеляя новой огненной волной разум друга от морока.

– Так, кажется, я в норме, – изрек он, оглядываясь по сторонам. – Вот это мы встряли…

На запах золотого сияния со всех барханов спускались переродившиеся из людей арханты. Разъяренные и голодные, яростные и сильные, вооруженные когтями, рогами и шипами. Обливаясь слюной, полчища новообращенных поднимались из песчаных глубин, бросаясь за нами вдогонку.

– Придется драться,

– сказал Хоррморр.