Заглянувший

Я пробирался через куски подорванных тел, через кровавые раны с костями наружу, через вывалившиеся внутренности. Мимо детей с оружием в руках, в форме, сшитой не по размеру. Видел бывших матерей с огрубевшими сердцами, убивающих наравне с мужчинами. И отцов, отстреливающих противника с мыслью о мирном будущем.

Запах паленого мяса впивался в мои ноздри.

Война – самое страшное время, которое допускает человечество. Здесь каждый вынужден превращаться в лютого зверя не чтобы выжить, а чтобы существовать. Преимуществом становится жестокость и непроницаемость, рассудок не слышит людских страданий. Наружу вырываются все мерзости, на которые только способен человек.

Война лишает всех сдерживающих преград, исчезает мораль, уходят нравственные запреты. Это время, когда в таком же человеке, как ты сам, перестаешь видеть человека, – лишь врага, недостойного жить. И он должен быть повержен, пусть даже ценой собственной жизни.

Так безжалостно.

Так нелепо.

А когда все стихнет, когда окончится наконец это чудовищное время, когда не останется в живых никого из уцелевших солдат, когда живая память об ужасах войны сменится героизацией… В новом, выстроенном на костях павших воинов обществе, будет вновь назревать жажда подчинения и присвоения.

Все чаще и громче будут раздаваться призывы к войне.

От тех, кто понятия о ней не имеет.

Война – это цикличность. Замкнутый круг. Склонность к ней отпечаталась в наших генах. Завоевание, кровь и разрушение – история «развития» человечества. С тех пор мало изменений, разве что оружие стало более изощренным. Более смертоносным.

И я молюсь, чтобы мы все наконец-то поняли, что нуждаемся в мире и согласии, в единстве и понимании.

Перенимая этот трагический опыт, я смотрел на свои черные руки и думал, насколько был слаб. Люди массово вымирали на фронте, искалеченные и физически, и морально. Они навсегда оставляли среди разорвавшихся снарядов и жженых тел свои мечты. Навеки расставались с надеждой, без возможности попрощаться с любимыми.

Здесь каждый второй младше меня. Совсем еще дети…

За то долгое время, что я провел в Эйдоре, выветрились многие воспоминания из материального мира. Я больше не помнил свою профессию, сколько автомобилей успел сменить, были ли друзья. Не помнил родного города, не помнил квартиру. Однако тот проклятый день, когда я наглотался таблеток, неизменно стоял перед глазами.

Эта дикая боль… Эйфория так и не наступила, я умирал в страшных муках. Ведь только естественная смерть приносит облегчение. Каким же трусом я был! Каким дураком! Из-за моей глупости Альенис совершила сделку с архантом, а затем в эту же ловушку угодили родители.

Сколько же ошибок я наделал! И сейчас пытался оправдаться перед собой. Какими-то смехотворными отговорками, предположениями… Должно быть, в мирное время человек наиболее труслив? И наоборот: чем экстремальней условия – тем меньше страха остается?

– Иларем, посмотри, это… лодка?

Сквозь плотный дым проступала кромка берега, а на грязном песке действительно лежала небольшая деревянная лодка с облупившейся краской.

– Нужно переплыть озеро, – подал голос Хоррморр.

Спотыкаясь впотьмах, мы подбежали к судну, оттолкнули его в воду, чавкающую под ногами, и быстро забрались внутрь.

– Тесновато, – оценил я, устраиваясь на сидении и смахивая с ног нескольких пиявок.

Вдвоем мы едва поместились. С другой стороны, круизный лайнер здесь тоже никто не ждал.

– Какая же тут вонь! – скривился Иларем и взялся за весла.

Озеро, которое предстояло переплыть, вернее назвать болотом: оно кишело пиявками и мошками, а вода казалась гуще обычной, поэтому весла поднимались с большим трудом.

Чем дальше мы отплывали, тем больше мусора покрывало поверхность. Весла бились о пластик, путались в комках полиэтиленовых пакетов, стучали о металлические банки, грязные обломки, гнилые доски, покрышки. Наш путь снова пролегал через наглядную демонстрацию ущерба, причиненного человечеством.

– Осторожно, там чей-то силуэт, – прошептал Иларем, направляя лодку влево.

Я пригляделся. Совсем рядом по пояс в болоте стоял человек с кровавой повязкой на глазах, перепачканный черной маслянистой жидкостью. Он повернул голову в нашу сторону и сделал судорожный вдох.

Иларем указал вперед: там были и другие. Многие, многие обреченные. Они точно так же стояли с завязанными глазами в грязной воде, выпачканные нефтью. Время от времени их тела содрогались, словно через них пропускали электрический разряд.

– Не бойтесь,

– произнес Хоррморр

. – Они продали свои души и больше никогда ничего не увидят. – Дух неподалеку сделал еще один хриплый вдох и отвернулся в другую сторону. – Здесь обитает кое-кто пострашнее. Остерегайтесь его, болотного колосса с шипастой шкурой. Он выделяет ядовитый газ, и всякий, кто вдохнет его, падает без сознания. Увидите такового – задержите дыхание и не дышите до самого берега.

Дыхание в Эйдоре – живительная пульсация, рефлекс, с которым рождается каждый дух, с которым существует. Прервать дыхание неприятно, а задержать – больно.

Продвигаясь по озеру вонючей слизи, мы прислушивались к каждому шороху, но зловещую тишину нарушали только короткие, едва различимые вдохи безликих фигур. Мошка облепила нас с головы до ног, и от ее укусов тело буравил невыносимый, не стихающий ни на мгновение зуд. Отогнать ее не представлялось возможным, поэтому оставалось лишь терпеть и грести, грести, грести.

– Это болото, – Иларем в очередной раз сплюнул залетевшую в рот мошку, – возглавляет рейтинг худших закоулков треклятого лабиринта!

– Пожалуй, – согласился я, перебарывая желание бросить весла, чтобы расчесать зудящее тело.

Вдалеке, в клубах болотного тумана, уже виднелся исполинский страж. Как было обещано, из его ноздрей вырывался ядовитый пар. Он расползался по поверхности болота, точно щупальца гигантского спрута, и единственный плюс ситуации состоял в том, что ядовит он был и для мошки. Чем ближе к колоссу – тем меньше насекомых оставалось.

Задержав дыхание, мы направили лодку чуть в сторону, налегая на весла. Оставалось надеяться, что здешний мрак скроет нас от нежелательного внимания.

Берега еще не видно, плыть придется далеко. Будет чертовски сложно продержаться без дыхания. Без живительного внутреннего пульса мгновенно ощущается сонливость, и, судя по выражению лица Иларема, он точно так же сейчас борется со сном.