Заглянувший

Вызвав такси, я быстро добрался до квартиры, скинул обувь и прошел по коридору в темную комнату. Сестра свернулась калачиком на постели и тихо скулила, чтобы не разбудить родителей.

– Что произошло? – Присел рядом. – Что он сделал?

– Сначала все было хорошо, мы немного выпили и танцевали. – Она заливалась слезами. – Потом туфли натерли ноги, пришлось сесть за столик. Виктор выпил водки, потом абсент, еще водки. Я попросила, чтобы он не напивался. Он начал злиться, говорил, что еще делать, раз я не танцую! Это услышали другие, и Яна позвала его танцевать. – Сестра снова разразилась рыданиями.

– Что потом?

– Они танцевали и танцевали! А когда подошли к столику, чтобы выпить, я попросила его проводить меня. Яна сказала, что я взрослая и доберусь сама, а он попросил не портить праздник. Они опять ушли на танцпол, он взял ее за талию, потом его руки спустились ниже, а я сидела и смотрела на них. Не могла поверить в то, что видела! Потом Яна его поцеловала, или он ее…

– Он того не стоит. – Я гладил сестру по голове и не мог придумать ничего более утешительного.

Хотелось поехать в этот клуб и раскрасить физиономию идиоту, но сейчас я нужен сестре.

– Почему он так поступил? – сквозь слезы спросила она.

– Хочет, чтобы ты ревновала, наверное.

– Зачем?

– Чтобы больше нравиться.

– Но мне же больно! Если он будет нарочно ранить мне сердце, я разочаруюсь, и он, наоборот, разонравится! Если уже не разонравился…

– Он так далеко не глядит, – сказал я, поглаживая ей руки.

– Я такая чувствительная, что самой противно. Внешняя жестокость не закаляет меня. Я не становлюсь тверже, не вбираю проявленный гнев. Меня топчут, а я бессильна. Почему так?

– Сохранять доброту вопреки человеческой жестокости – не в этом ли истинная сила? Я так не умею. И смирился с тем, что внутри меня гниль.

– Мы все плохие. Потому что нельзя стать достаточно хорошим, достаточно довольным собой. Никто не смеет упрекать другого, ведь никто не идеален, – сказала она. – Помнишь, бабушка любила повторять, что ее семьдесят лет пролетели как один миг? Выходит, жизнь утекает, как вода сквозь пальцы, и уже через мгновение мы встретим смерть. А значит, ничто не важно. Мы должны жить, как нам хочется, и быть счастливыми в этот последний миг.

Понемногу ее печаль уходила, голос становился спокойней.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

Я смотрел на нее.

Еще одна слезинка скатилась по щеке и упала мне на ладонь.

– Никогда не верилось, что за пределами этого города существует огромный мир, невероятный по красоте, – произнесла она. – Когда я смотрю видео с водопадами, коралловыми рифами и горными массивами – сердце замирает. Хочется кричать от несправедливости, ведь всю жизнь нас окружают бетонные дома.

Я обнял ее.

– Всегда мечтал увидеть море, но сейчас вижу тебя, и, знаешь, даже среди этих уродливых многоэтажек кажется, будто я слышу волны и просоленный запах бриза. Ты – лучшее, что есть в моей жизни.

– Услышать такое несоизмеримо больше всех этих далеких водопадов, оранжевых барханов и незнакомых звезд. – Сестра потихоньку оставляла сегодняшнее предательство позади.

В этот момент я твердо решил впервые увидеть море, как и сейчас – держа ее за руку.

– Почему любить так сложно? – спросила она, не отводя взгляда.

Я не нашелся, что сказать, и просто молчал, гадая, обо мне ли она говорила или о своем непутевом парне? Не дождавшись ответа, она вздохнула, положила голову мне на плечо, и вскоре, измотанная, провалилась в сон.

Я нажал на звонок.

Послышался звук открывающегося замка, и дверь распахнулась.

– Братик! – Сестра кинулась обниматься.

– С новосельем! – Протянул коробку ее любимых конфет и цветы. – Я так скучал!

Всегда возмущала простота этой фразы. Интересно, существует ли другое слово, более точно отражающее безумную тягу к любимому человеку? Слово, объединяющее это невыносимое, тошнотворное чувство, бунт естества и эйфорию при одном лишь взгляде на любимое лицо. Как будто ты наконец встретился с забытой частью себя самого.

– Какой красивый букет, спасибо! – Она заторопилась поставить его в вазу, пока я снимал обувь, окидывая взглядом квартиру.

– Уютная бетонная коробка, но не для ипотеки на тридцать лет.

– При грамотном распределении бюджета я не должна умереть с голоду, – отшутилась сестра.

Я прошел в гостиную и, конечно, увидел мольберт, краски и картины. Она начала новый пейзаж – на фоне леса изобразила старую деревянную лачугу, утонувшую в траве и кустарниках. Сразу у дома небольшая река, а в камышах виднеется лодка. Такое спокойное место.

Прямо сейчас я мог бы легко променять свою жизнь на один такой крошечный ветхий дом. Но только если сестра будет жить там со мной.

Рядом с картиной я почувствовал связь с ней. Тепло наполняло меня, словно я был пустым глиняным кувшином. Вглядываясь в изображение, я ощущал энергию каждого мазка. Вот здесь она провела смелую жирную линию, а чуть ниже – едва коснулась желтой краской. Я точно видел, как она писала картину, слышал ее мысли, ощущал ее дыхание…

Прервав мое восхищение, сестра вошла в комнату и пригласила за стол, заставленный закусками и салатами.

– Ты бы хорошо заработала, если бы начала продавать свои картины, – сказал я, пройдя на кухню и усаживаясь на стул. – Но ты обожаешь раздавать их даром.

– Я не могу брать деньги с близких. – Она положила на тарелку кусочек мяса, полила соусом и поставила блюдо передо мной.

– Ты всех подряд считаешь близкими.

– Давай не будем об этом. Я позвала тебя, чтобы сообщить новость. – Она села напротив и отпила из бокала немного вина. – Знаю, будешь не в восторге, но Виктор сделал мне предложение…

– И ты приняла его?

– Приняла. Не злись, пожалуйста.

– Не злиться?! Да я в бешенстве! Ты забыла, как он обращался с тобой?!

– Это же было так давно! Он изменился и теперь совсем другой человек.

– Ты слишком хорошо о нем думаешь!

– Так и должно быть – он мой жених.

– Не должно, если жених – последняя сволочь!

– Позволь объяснить, почему я согласилась, – осторожно начала она.

– Ну.