Страница 68 из 124
– Здесь происходит что-то странное. Может, и всегда происходило, просто я не замечал. Дело очень серьезно. Я думаю, что во всем замешан…
Трубка вылетела из пальцев Катаржины. Она не заметила, что Хонза окончательно пришел в себя и потянул за шнур телефона.
Стул отлетел в сторону. Дверь с треском распахнулась, внутрь влетела охрана.
Хонза сдержал слово: Катаржине сломали обе ноги и заперли ее в спальне. Все то время, пока длилось действие сыворотки, она каталась по полу и выла от боли.
Никогда еще не доводилось ей испытывать ничего подобного. Она орала, кусая себя за пальцы, чтобы хоть как-то заглушить агонию, охватившую ее ноги. Несколько раз она теряла сознание, но затем приходила в себя, чувствуя дикий жар, охвативший все ее нутро.
Постепенно просыпалась ее волчья натура, и Катаржине становилось лучше. Разорвав чулки, она руками вправила выпиравшие куски костей. От этого ее прошибло такой яростной болью, что она едва вновь не потеряла сознание.
Дальше в дело вступила прославленная регенерация оборотней. И все же почти сутки она провела, лежа на полу и вздрагивая от каждого неосторожного движения, от которого по телу проходила судорога. Потом ей стало чуть лучше, и она переползла на кровать. Только спустя пару дней она смогла встать на ноги.
Все это время ее не кормили, и никто к ней не приходил.
Ни разу в жизни Катаржина не чувствовала себя такой слабой и униженной. Она жалела, что не завершила начатое и не прикончила Хонзу. Стоило закрыть глаза, как в памяти всплывали его пальцы на ее коже, его мерзкие мокрые поцелуи. Он ей еще за все ответит! Она заставит его пожалеть о дне, когда он впервые ее увидел.
Внутри нее клокотала злоба. Но было еще одно чувство, которое она старательно в себе подавляла. На вторые сутки голода и боли оно все же всплыло на поверхность сознания.
Это был стыд, и он жрал ее сильнее, чем резь в переломанных ногах. Глядя на Хонзу, она видела в нем свое отражение. Он был человеком, готовым взять все, на что бы ни упал его взгляд, тем, кто не остановится ни перед чем, пока не получит желаемое, готовым уничтожить все и всех, кто бы ни был у него на пути. Катаржина и сама была такой. Она брала все, что считала нужным, а если ей не хотели давать, то отбирала силой.
Ей вдруг вспомнила Домак, ее враг и предатель, с которым она сделала то же, что Хонза пытался сделать с ней: сломила, заставила стать своим, использовала как вещь только потому, что он был красивым. А ведь он сопротивлялся, просил его отпустить, напоминал, что у него есть жена и дети. Он не мог ей отказать, потому что во всем от нее зависел. В ее силе было сделать так, чтобы он лишился всего, что имел, и они оба прекрасно об этом знали.
Катаржине было очень стыдно за то, что она так с ним обращалась. Ей всегда казалось, что это проявление силы – ломать то, что не можешь согнуть, и заставить подчиниться, но теперь она видела, что такая сила – это временное обстоятельство, которое растает, как лед на весеннем солнце, рано или поздно.
Она думала об Игнате и об его странных словах. Ей до сих пор не верилось, что старший брат ее бросил. Либо он тоже ее предал, либо… Либо в доме отца и правда творилось нечто страшное.
Последним, смыкая глаза перед тем, как вновь провалится в небытие, она вспоминала Якова. Ей отчего-то хотелось верить, что у него все хорошо и что он сбежал, отрастил крылья, как у тех людей с фресок, и парил на них где-то в небесах.