Страница 64 из 124
– Не жалко. Я уже тебе говорил, что это не жизнь. Я не живу, а существую. У меня нет дома, я лишен семьи и хоть кого-то, кого мог бы назвать родным. Мое тело склонно к гниению, и чтобы остановить его, я вынужден пить кровь. Уже много лет, с тех пор как очнулся, я брожу по свету и нигде не могу найти успокоение. Везде я ненужный и чужой. Чем бы я ни занимался и где бы ни был, мне всегда рано или поздно становится скучно, и эта скука гложет меня изнутри. И самое страшное то, что сейчас я ничего не хочу – вообще ничего. И ни в чем я не вижу смысла, все пустое и блеклое. Я бы и врагу не пожелал такого пути, и тебе я тоже такого не желаю.
– Какая проникновенная речь! Вот только меня едва не стошнило от этого пафоса! – воскликнул Хонза.
Опустив глаза, Катаржина разглядывала свои ногти, которым давно требовался маникюр. Она не была вампиром, но почему-то, пока она слушала Якова, ее охватило странное чувство: то, о чем он говорил – о скуке, о том, что всегда лишний и ненужный, о пустоте, – было знакомо до тошноты. Именно так она всегда чувствовала себя.
Это было сложно признать, даже думать о таком было больно, но, похоже, ее никто не любил. Отец… Он никогда не проводил с ней много времени, а когда, будучи ребенком, она тянулась к нему, всегда от нее отмахивался. Когда она стала подростком, а затем и девушкой, все усугубилось, словно на самом деле она была ему противна.
Возможно, с некоторой теплотой к ней относился Игнат. По крайней мере, он видел ее насквозь и знал, какой ужасной и злой она может быть, но все равно не отворачивался от нее.
Был еще пандер Людмил! Воспоминание о начальнике охраны отца обдало ее теплой волной. Пускай все были против нее, он всегда становился на ее сторону.
– Ну ладно, это мы еще обсудим, – сказал Хонза и повернулся к Катаржине. – Принцесса, разве ты не голодна?
– Не называй меня принцессой. Поверь, если я начну есть сырое мясо перед тобой, то все, что ты сам успел проглотить, попросится наружу.
– Я не такой нежный.
В столовую вновь зашли девушки. Они забрали пустую тарелку Хонзы и подали ему кофе в изящной фарфоровой чашке и печенье на тонком блюдечке.
Якову больше ничего не принесли, а перед Катаржиной поставили миску с водой. Она прикрыла глаза, едва сдерживаясь, чтобы не запустить ею Крысиному королю в голову. Он явно был из людей, прекрасно осознающих свое положение и не стесняющихся глумиться над теми, кого считает ниже себя. Ему такое глумление приносило огромное удовольствие, заставляя еще острее чувствовать свое величие и власть.
Катаржине это чувство было очень знакомо – она и сама была такой. Очутиться по ту сторону оказалось больно и… отрезвляюще. По своему же опыту она знала, что любое сопротивление раззадорит его еще больше. Если она начнет открыто с ним бороться, Крысиный король сделает все, чтобы ее подавить и раздавить, как жука каблуком.
Яков, глядя на нее, грустно улыбнулся, словно извиняясь за то, во что ее впутал. Похоже, он не был совсем дураком и прекрасно все понимал, но пока не хотел или не мог ничего изменить.
– По моим источникам, Глава Содружества серьезно болен, – сказал Хонза, макая печенье в кофе.
Катаржина встрепенулась. Почти месяц она ничего не знала о состоянии отца. Выходит, тот еще жив! Что же, это главное.
– Кажется, врачам удалось найти какой-то способ, чтобы замедлить развитие болезни, и старик все еще жив. Но хватку он уже потерял, – продолжал Хонза. – Кланы оборотней плетут интриги, пытаясь его сместить. Только в этом месяце было два покушения на его жизнь, но оба провалились. Твой братец вертится как уж на сковородке, даром что медведь, но похоже, ничего у него не выйдет. Думаю, еще немного – и пол в гостиной у главы клана тигров или оленей украсится новеньким ковром из медвежьей шкуры.
Катаржина почувствовала, как вновь встают дыбом на затылке волосы. Игнат много раз говорил ей об этом, но она его не слушала, пребывая в своих фантазиях и мечтах о том, как спасет отца и тот будет ею гордиться. Он твердил, что ситуация сложная, что их семью хотят свергнуть и уничтожить. Им всем: отцу, Игнату и Агнешке – угрожала смертельная опасность, а она ничего не могла сделать и оказалась настолько глупа, что даже не предотвратила заговор Домака с Арлиссом. От нее не было никакого прока!
– Вижу, ты осознала свое положение, – заметил Хонза. – Но не печалься, солнце мое, ведь я могу тебе помочь.
Катаржина подняла на него взгляд. Возможно, она в нем ошиблась и не такой уж он и негодяй?
– Все очень просто, – продолжил Хонза, видя ее интерес. – Ты выходишь за меня замуж – я, используя свои ресурсы, помогаю тебе укрепить власть…
– Нет, – отрезала Катаржина, не желая слушать.
Она почувствовала, как горят кончики ушей. Она краснела не от смущения, а от злости. Как он посмел такое ей предложить?!
Яков растерянно уставился на нее. Похоже, он тоже не ожидал такого поворота.
Хонза недовольно скривил губы. Все-таки он был очень молод – едва ли старше Агнешки, – и потому еще больше походил сейчас на обиженного и злого ребенка.
– Мне нравится, что ты такая строптивая, так интереснее, – холодно заметил он. – Рекомендую все-таки поесть. Следующая кормежка будет не скоро.
У Катаржины все внутри скрутилось в узел от того, как он это сказал – словно она была не человеком, таким же, как он сам, а диким зверем, которого он собирался приручить.
– Ну раз ты настаиваешь, – протянула Катаржина.
Она склонилась над тарелкой, чувствуя, как заныла выступающая вперед челюсть, как на мгновение стало трудно дышать, как боль охватила растущие и заострявшиеся зубы. Она не слишком любила частичное обращение. Поддерживать его было болезненно и неприятно, к тому же и выглядела она в таком облике особенно чудовищно – девушка со звериной мордой вместо лица.
Подхватив зубами вырезку, Катаржина подкинула ее в воздухе, разинула пасть и проглотила одним махом, не жуя. Желудок будет ныть, но что теперь сделаешь.
Мышцы обдало новой волной боли, и ее лицо стало прежним – человеческим, нежным и красивым. Подняв салфетку с колен, Катаржина промокнула краешки губ.
Яков широко улыбался. Хонза икнул, прикрыв ладонью рот. Одного из охранников в углу вырвало.
Катаржину отконвоировали обратно в комнату, иного слова она подобрать не могла, а затем заперли. Она чувствовала себя узницей. Ей не дали никаких книг или журналов, которые она могла бы полистать, убивая время. Наверняка в этом заключалась еще одна изощренная моральная пытка, устроенная Хонзой.