Дважды бывший

2

Стоянка возле порта наглухо забита автомобилями, пришлось ехать до самого конца, чтобы хоть как-то припарковаться.

Выхожу из машины, и в нос сразу бьёт знакомый запах железа, ржавчины и рыбы, приправленный послевкусием йода и морской соли, что остаётся на губах.

Точно так же пахнет вся одежда Миши, когда он приходит с рейса домой. Впереди меня ждёт несколько дней стирки, чтобы выполоскать из тканей этот въедливый запах.

Порт — место довольно знакомое. Не раз мне удавалось проходить на территорию и бывать на корабле, где работает муж. Но сейчас у меня нет проходной карточки, поэтому на территорию не пустят.

Осматриваю серый бетонный забор с колючей проволокой на самом верху, прыгаю взглядом по верхушкам пришвартованных кораблей, нахожу нужный — «Капитан Мельников». Стоит недалеко от проходной, словно уставший кит, облокотившийся на сушу, чтобы немного отдохнуть, и мирно покачивается на волнах.

Где-то там мой муж. Уже скоро, совсем скоро я его увижу! Обниму, поцелую, и сердце наконец успокоится.

Территория порта довольно внушительная. Пока иду к воротам проходной, где в кабине с турникетом сидит охранник, глазею на виднеющиеся склады, краны, вышки, что утопают в туманной дымке, идущей от моря.

Влажный воздух мокрой простынёй ложится на лицо. В этом городе всегда туман. Поэтому я так хотела уехать за его пределы, туда, где солнце светит и нет этой морской сырости.

Холодный весенний дождь усиливается. Он уже не просто портит настроение, а барабанит по плечам, по голове, ударяет в лицо, затекает за шиворот.

Холод пробирает до самых костей — так сильно, что пальцы немеют.

Прячу руки в рукава. Немного потерплю, зато сделаю сюрприз любимому. Он явно не ожидает встретить меня, наверняка думает, что придётся тащиться домой на такси. А тут я — и его любимая машина.

Чтобы не мешать выходящим через проходную, встаю чуть поодаль.

Всматриваюсь в лица людей, покидающих порт. Они все живые, счастливые, смеющиеся. Глаза горят планами на жизнь, и им хочется успеть насладиться ею до того, как море опять позовёт.

Холодно…

Пальцы ног околели, закоченели в промокших кроссовках.

Чтобы скоротать время, фантазирую, как Миша сейчас выйдет, обнимет крепко, обрадуется. И сразу теплее становится.

Поток людей закончился, а его всё нет.

Редко выходят одиночки-матросы, закинув сумки на плечи, уверенно двигаются в сторону остановки.

Кого-то встречают жёны и друзья.

Улыбаюсь от шума радостных воплей, разделяя счастье этих людей, и смиренно жду своего счастья. Оно уже скоро, вот-вот…

Из проходной выходит стройная высокая девушка в модном чёрном плаще. Не одна, а под ручку с Мишей.

Я разглядела его не сразу. Ступор, упавший на голову, мешал осознать то, что вижу.

Коллега?

Ну конечно! Он же вежливый, обходительный. Просто помог девушке донести сумку.

Подойти?

Почему-то не решаюсь.

Он ставит её розовую сумку на мокрый асфальт и тут же притягивает к себе за талию. Они обнимаются — определённо не как коллеги. Но это ведь ничего не значит? Нет же?

Тихо переговариваются, оба улыбаются. К воротам подъезжает такси. Миша закидывает её сумку в багажник, ведёт девушку за талию к пассажирской двери и… целует в губы.

Не как коллегу.

Не как знакомую.

А как женщину, которую хотят, которую любят, с которой не хотят расставаться.

И смотрит на нее так… Как на меня смотрел, когда мы только поженились.

Следом у ворот появляется другое такси. Он садится в него и уезжает.

А я больше не чувствую дождя. Холод не чувствую. Ничего.

Меня только что убили. Застрелили душу без объявления войны.

Он меня даже не заметил. Смотрел только на неё, по сторонам не оглянулся.

Возвращаюсь в машину, сажусь за руль.

Долго и молча смотрю перед собой и ничего не вижу. Противный дождь грохочет по крыше, штурмует лобовое стекло, смазывает огни порта в яркие полосы.

Час, два?

Время просто перестало существовать.

Сознание возвращается, приходит под руку с убивающей болью. Как будто внутри меня взорвалось сердце. Рана кровоточит. Лёгкие сжимает болезненный спазм.

Я тону…

В этой невыносимой боли, в этом страшном предательстве, в этой мерзости, в собственной глупости. Потому что верила ему все эти годы!

Розовые очки разлетелись на осколки, впиваясь в глаза. Адская боль расходится от груди по всему телу, и я не могу двигаться, потому что боль уже физическая. Болит кожа, мышцы, органы.

Вспоминаю, как пару лет назад Миша обмолвился о том, что буфетчица уволилась и на её место взяли новенькую девчонку. Что она совсем без опыта, но справляется.

Тогда эти слова звучали спокойно и буднично. Просто рабочие моменты, которыми он иногда делился. Не несли никакой опасности для жизни.

А ведь после того, как к ним пришла эта новенькая, он стал реже бывать дома. Рейсы стали продолжительнее, и, боже, он всегда так рвался на работу! Спешил на корабль, как будто там без него пожар.

То, что члены комсостава часто заводят любовниц среди уборщиц, буфетчиц, поварих — не новость. Это довольно частая практика, о чём мне сам Миша и рассказывал. Что в море они живут как семьи, а по приходу на берег возвращают кольцо на палец и едут к семье.

Он ведь сам мне это рассказывал! Потому что он не такой, потому что сам бы никогда так не поступил…

Рот открывается, челюсть падает вниз. Из горла рвётся истошный, болезненный крик. Я кричу и не слышу себя. Слёзы хлынули обильным потоком, согревая лицо после холодного дождя.

Я бью руками по рулю, по приборной панели и вою. Стучу кулаками по ногам, до боли, до синяков. Растягиваю на себе пальто, дёргаю края, так что пара пуговиц отлетает. Тяну за ворот вниз, дёргаю и снова бью по рулю.

Истерика превращается в неконтролируемую, какую-то животную и, кажется, никогда не закончится.

Почему я? Почему со мной это всё происходит? За что он так со мной?

Не знаю, сколько прошло времени.

Истерика стихла так же быстро, как началась. Теперь только пустота. Всё выключили. Меня выключили.

Меня словно и нет совсем.

На улице уже стемнело. Противный мерзкий дождь всё так же барабанит по крыше. Телефон уже в десятый раз орёт мелодией звонка. На экране высвечивается: «Любимый муж».

Он уже дома, а меня всё нет.

Ищет.

А я где? Где я?

На самом дне отчаяния и боли, и как выбраться — не представляю.