Дважды бывший

12

— Мама?..

Голос Димы ударил под дых так резко, словно кто-то с размаху распахнул дверь в тёплую комнату и впустил внутрь ледяной морской ветер. Всё тело мгновенно окаменело. Руки сами отпрянули от Макса, будто я обожглась.

Сын стоит в нескольких метрах от нас, возле перил набережной. Высокий, вытянувшийся за последний год, в чёрной толстовке с натянутым на голову капюшоном. За его спиной нервно мигают огни аттракционов, музыка с колонок подростков смешивается с шумом моря, а у меня ощущение, будто весь мир сузился до одного-единственного взгляда подростка, полного такого дикого, взрослого разочарования, что внутри всё болезненно перекручивается, как через мясорубку.

— Дима… — только и могу выдохнуть.

Он смотрит не на Макса. На меня.

Так смотрят люди, которых предали.

— Нормально вообще? — голос сорвался на хриплый крик. — Ты что делаешь?!

Щёки вспыхнули жаром. Я машинально оглядываюсь по сторонам, будто чужие люди могут спасти меня от собственного сына.

— Ты почему здесь так поздно?! — резко бросаю в ответ, цепляясь за первую возможность уйти от главного. — Ты время видел вообще?!

— А ты видела?! — почти рычит. Так похож сейчас на дикого зверька, загнанного, пойманного в ловушку.

Слова полоснули по нервам, как ржавое лезвие.

И только сейчас до меня по-настоящему дошло, что ребёнок, которому ещё недавно я шнуровала коньки, стоит ночью на набережной совершенно один.

Потому что взрослые слишком заняты своим разборками, своими обидами, своей болью.

Потому что последние дни мы все жили как люди после кораблекрушения — хватались за воздух, тонули каждый по отдельности и делали вид, будто всё нормально.

— Дима, ты с ума сошёл? — голос дрогнул уже не от злости, а от страха. — Почему ты один ночью, в городе?! Я думала ты давно дома!

— А тебе не всё равно?! — орет так громко, что проходящая мимо парочка обернулась. — Ты вообще про меня забыла! Только и делаешь, что с папой ругаешься! А теперь ещё и изменяешь ему!

Я физически почувствовала, как что-то внутри треснуло.

— Не смей так со мной разговаривать, — тихо произношу, как можно строже. Но голос звучит слабым, как будто сейчас расплачусь.

— А как мне разговаривать?! — глаза сына заблестели от злых слёз. — Папа дома, а ты тут с мужиками гуляешь!

Макс до этого молча стоял рядом, спокойно, засунув руки в карманы, и не лез. Он как будто понимал что между мной и сыном сейчас нет места посторонним. Но когда Дима уже начал задыхаться от эмоций, и я испугалась до полуобморока, он решительно приблизился к Диме.

— Слушай, мелкий, – неожиданно спокойно. — Ты сейчас орёшь так, будто твоя мать минимум банк ограбила.

— Не лезь! — резко бросает Дима.

— Да я и не лезу, — легко усмехается Макс. — Просто наблюдаю драму века. У вас тут накал такой, что даже чайки притихли.

Сын нервно сжимает челюсть, бросив на него раздражённый взгляд. Так по взрослому, словно готов броситься в драку.

Макс продолжает всё тем же ровным голосом человека, который умеет разговаривать с людьми так, что они сами не замечают, как начинают слушать:

— Ты мать свою любишь?

— Причём тут это?– дергает плечом Дима.

— Притом. Любишь?

Сын смотрит на меня.

— Люблю.

— Ну вот. А она тебя?

— Наверное.

— Не наверное, а точно, — спокойно поправляет Макс. — И от того, что она с кем-то разговаривает, смеётся или дружит, матерью быть не перестанет. Это вообще разные вещи.

— Вы обнимались, — упрямо бросает Дима, но уже без прежней ярости.

— И что? Люди иногда обнимаются. Я вот своего тренера по боксу обнимал на соревнованиях. Мы же не поженились после этого.

Я невольно фыркаю от нервного смеха.

Даже Дима дёрнул уголком губ, хотя старательно пытается сохранить обиженный вид.

Макс тут же поймал этот момент, как опытный карточный шулер.

— Короче, мужик, — он хлопнул сына по плечу. — Твои родители взрослые люди. Они разберутся без уличных боёв и мексиканских сериалов. А твоя задача сейчас — не шляться ночью по набережной и не доводить мать до инфаркта. Она и так на грани.

Дима шумно выдохнул, опуская взгляд в асфальт.

И я вдруг с болезненной нежностью заметила, каким он всё-таки ещё остаётся ребёнком. Несмотря на грубый голос, высокий рост и попытки казаться взрослым.

Просто испуганный мальчик, у которого рушится привычный мир.

— Давайте отвезу вас домой, — предлагает Макс.

— Не надо! — резко отвечает Дима. — Я сам доеду.

— На такси? — выгибает бровь Макс.

— Да!

— Ну ладно, самостоятельный, — усмехается он. — Только матери напиши, как доедешь. А то она сейчас поседеет окончательно.

Дима ничего не отвечает.

Только смотрит на меня коротким тяжёлым взглядом, полным обиды, потом резко разворачивается и уходит к дороге.

А я ещё долго смотрю ему вслед, пока родная фигура не растворяется среди огней и людей.

В груди расползается вязкое чувство вины. Такое густое, будто кто-то залил лёгкие терпким сиропом.

Я плохая мать.

Эта мысль бьется в голове вместе с шумом волн.

Плохая!

Не заметившая, как собственный ребёнок начал бродить по ночам по городу. Значит, дома ему плохо.

— Поехали, — тихо произносит Макс и тянет меня за локоть.

Если бы не он, я бы не вывезла. Не справилась сейчас. Потому что мысли о том что я ужасная мать давят на грудь смертельным грузом. Я бы все на свете отдала, чтобы мой сын никогда не познал такой боли и обиды.

И как дальше с этим жить, не представляю.

В машине тепло. Слишком тепло после ледяного ветра на набережной и всей той сцены, которая до сих пор дрожит под кожей, как оголённый провод брошенный в воду.

– Все нормально,– Макс настойчиво вбивает смысл этих слов в мою голову.– Не маленький, поймет.

– Что он должен понять?– впиваюсь в Макса проклинающим взглядом, нервно кусая губы.– Почему его мама обнимаются с посторонним мужиком у всех на глазах? Почему он должен это понимать? Он должен готовиться к впр и к предстоящему матчу! А не вникать во взрослые разборки. Я вообще перестала за ним следить! Я ужасная мать!– слезы хлынули сами собой. И мне так плевать на них. На Макса, на Мишу, на всех плевать. Все взгляд Димин стоит перед глазами.

– Нормальная ты мать. Лучше моей точно.– Тихо но проникновенно говорит Макс.– Я бы хотел… своим детям такую мать, как ты.

Звучит как откровение. Даже неловко стало, настолько, что я плакать перестала.