Страница 9 из 86
— Суровый приговор Военно-судной комиссии стал для него полной неожиданностью. Уже после оглашения приговора, но еще до того, как материалы дела ушли на рассмотрение в Генерал-аудиториат, Дантес отправил письмо на имя председателя комиссии полковника Бреверна. В этом послании подсудимый вновь пытался переложить всю вину на смертельно раненного поэта, сославшись на его необузданную и беспричинную ревность.
Однако этот документ примечателен другим. Дантес высказал в нем глубокую обиду на петербургское светское общество в целом и в частности посетовал на предвзятость членов комиссии, вынесших столь суровый приговор.
Как уже отмечалось, в самые трудные преддуэльные дни поэт оставался в страшном одиночестве. Напротив, Дантеса до самого рокового дня радушно встречали даже в салоне Карамзиных — людей, казалось бы, наиболее близких Александру Сергеевичу. К примеру, Софья Карамзина в письме брату Андрею открыто осуждала поведение Пушкина и сочувствовала «несчастному» Жоржу.
Однако после гибели поэта многие из тех, кто прежде принимал сторону Геккернов, были вынуждены изменить свое мнение. Поистине всенародная любовь к умирающему Пушкину и всеобщая скорбь оказались настолько мощными, что заставили светское общество содрогнуться. Даже те, кто раньше был настроен скептически, наконец осознали: Пушкин являлся национальной гордостью и его нельзя было судить мелкими мерками великосветских салонов. Поэтому двери многих домов, где еще вчера Дантеса принимали с восторгом, навсегда для него закрылись.
Дантес сокрушался в письме: «Правда, все те лица, к которым я Вас отсылаю, чтобы почерпнуть сведения, от меня отвернулись с той поры, как простой народ побежал в дом моего противника…» Столь обиженный тон объяснялся тем, что суровый вердикт комиссии застал Дантеса врасплох. Подобного исхода он не допускал, ведь ответственность за участие в поединках обычно сводилась к формальным мерам. Очевидная поддержка со стороны высшего света воспринималась Дантесом как аванс будущего милосердия со стороны юстиции и гарантия того, что и в этот раз наказание окажется чисто символическим.
Дантес прекрасно помнил, что члены комиссии — это те самые люди, которые еще вчера принимали его в своих домах, восторгались его плоскими казарменными шутками и открыто принимали его сторону. Однако и Геккерны, и многие представители светского общества допустили роковую ошибку: они не смогли предвидеть широкого общественного резонанса и той искренней скорби, которую вызвала смерть Пушкина. Именно поэтому Военно-судная комиссия подошла к делу со всей строгостью.
— Как вел себя Дантес после оглашения приговора?
— О редкостной безнравственности убийцы великого поэта красноречиво говорит его поведение после дуэли. Разумеется, он понимал, что его блестящая российская карьера навсегда разрушена. Однако этот человек не унывал ни при каких обстоятельствах.
Лучше всего его душевное состояние передает письмо Андрея Карамзина, написанное близким через несколько месяцев после трагедии: «Странно мне было смотреть на Дантеса, как он с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном, как в дни былые». Примечательно, что это происходило на балу в Бадене, устроенном русской знатью — то есть фактически тем самым высшим обществом, которое погубило Пушкина и для которого Дантес был «несчастным».
— Признал ли суд причастным к дуэли приемного отца Дантеса — Геккерна-старшего?
— И в приговоре Военно-судной комиссии, и в определении Генерал-аудиториата фигурирует важнейший для установления истины документ — «Записка о мере прикосновенности к дуэли иностранных лиц». К их числу был отнесен и нидерландский посланник барон Геккерн.
Мера его вины в этом документе определялась следующим образом: «По имеющемуся в деле письму убитого на дуэли камергера Пушкина видно, что сей Министр [дипломатический статус посланника], будучи вхож в дом Пушкина, старался склонить жену его к любовным интригам с своим сыном, поручиком Геккерном».
И далее: «По показаниям подсудимого инженера-подполковника Данзаса, основанных на словах Пушкина, [барон Геккерн] поселял в публике дурное о Пушкине и жене его мнение насчет их поведения. А из собственного его, барона Геккерна, письма, писанного к камергеру Пушкину в ответ на вышеупомянутое его письмо, выражением онаго высказывал прямую готовность к мщению, для исполнения коего избрал сына своего, подсудимого поручика барона Геккерна».
Как видим, члены комиссии не проявили никакого снисхождения к нидерландскому дипломату. Оценка, которую Пушкин и Данзас дали преддуэльным событиям (и, в частности, откровенно своднической роли Геккерна-старшего), полностью подтверждается многочисленными мемуарами и свидетельствами современников.
В письме Александра Карамзина к брату, отправленном 13 марта 1837 года, эти события описываются так: «Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына, потом стал грозить местью».
По свидетельству князя Вяземского, Наталья Николаевна после получения пасквилей «раскрыла мужу все поведение молодого и старшего Геккернов по отношению к ней», причем последний активно «стремился склонить ее изменить своему долгу».
Барон Фризенгоф (впоследствии женившийся на Александре Гончаровой, старшей сестре Натальи Николаевны) в письме Александре Ланской — дочери Н. Н. Пушкиной от второго брака — также подтверждал: «Старый Геккерн написал вашей матери, чтобы убедить ее оставить своего мужа и выйти за его приемного сына».
Наконец, существует и монаршее свидетельство. Император Николай I так писал по этому поводу своему брату Михаилу: «Пушкин погиб и, слава Богу, умер христианином. Это происшествие возбудило тьму толков, наибольшей частью самых глупых, из коих одно порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно; он точно вел себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал жену его отдаться Дантесу, который будто бы к ней умирал любовью».
Как видно, все эти свидетельства перекликаются с обвинениями самого поэта в адрес Геккерна-старшего. Именно пушкинская трактовка событий, как отмечалось ранее, легла в основу официальной судебной записки о мере причастности нидерландского дипломата к этой трагедии.