Диктатор 2

Глава 17 Никакой импровизации, только тщательная подготовка

Москва

За неделю до описываемых событий

Без наступательной пропаганды в современных в условиях было сложно, почти невозможно, добиться социальной стабильности в стране, и это Варенников прекрасно знал. Весь его прошлый опыт, особенно, после 90-х гг. говорил о том, что главное сражение в любом государстве проходит не на поле боя в степях, горах, воздухе или на воде, а в умах его жителей. Именно там происходит максимально страшное столкновение идей, ценностей, взглядов, которое по итогу и делает одного человека патриотом своей родины, а другого предателем.

Это можно было назвать пропагандой, идеологической работой, социопрограммированием или любым другим мудреным словом-термином, но от этого суть не менялась. Ты сам помогаешь своим гражданам разобраться в современной ситуации и формируешь общественное мнение, или это делают за тебя другие. Эта истина отпечаталась в памяти генерала кровью сотен и сотен тысяч погибших советских, а позднее и российских граждан, в десятках междоусобных конфликтах, когда людям годами вдалбливали страшные мысли — «зарабатывай деньги любым путем», «материальный успех — это самая главная цель в жизни», «ради своей цели можно все». На формируемую жизненную философию материального успеха любой ценой накладывались экономические и социальные трудности после развала Советского Союза, отчего у народа просто «сносило крышу» в самом натуральном смысле этого слова. Вот и приходилось впоследствии проводить кровавое, но такое нужное лечение.

— … Кто у нас занимается идеологией? Эта замшелая Идеологическая комиссия при ЦК КПСС, которая уже сама не знает, что хорошо, а что плохо? — выступал генерал Варенников перед членами оперативного бюро, обрисовывая полный развал идеологической работы. — Какие новые смыслы они формируют, какие ценности продвигают? Я смотрел их циркуляры, читал, но это же бред! О каком они там загнивающем Западе говорят? О каком строительстве коммунизма пишут⁈ Какое еще единство рабочих, сельчан и интеллигенции⁈ Это же не просто профанация такого важного участка работы, а самая настоящая диверсия! Получается, они не верят в то, что говорят. Люди не верят в то, что им говорят. Замкнутый круг выходит — полное недоверие! Нужно признать очевидное — идеологическая работа провалена! По-сути, у нас сейчас никто этим не занимается, и люди сами представлены себе…

— Э-э-э, Валентин Иванович, — со своего места подал скептический голос министр внутренний дел Пуго, всем своим видом демонстрируя несогласие. — Уверен, что вы на пусто месте разводите панику. Вы же тяните нас в сталинские времена, призываете к махровой идеологической работе. Сейчас же все изменилось, все радикально поменялось. Вы посмотрите, как повысился культурный уровень народа. Мы — самая читающая страна мира! Почему вы отказываете людям в понимании ситуации? Они же не дети! Они сами во всем прекрасно разберутся! Мы должны перестроиться, работать по-новому, а часть этого нового состояние — доверие своим собственным гражданам!

Пуго говорил уверенно, с легкой улыбкой на губах, словно разъяснял прописные истины неразумному ребенку. Мол, как же вы не понимаете очевидно?

— Думаю, мы должны заниматься экономикой, политикой, социальной работой, но никак не лезть в идеологию! — он продолжал выступать, все больше расплываясь в улыбке. Явно, ощущал себя победителем в этом споре. — Еще раз повторю, Валентин Иванович, нужно доверять людям, доверять их выбору! Хватит с нам этой идеологической упертости, этих замшелых рамок! Сейчас новое время, время смелых решений, время настоящей свободы и открытости! Что вы нас тянете в прошлое? Советский Союз обновляется, и частью этого обновление должно стать максимальное доверие гражданам!

Закончив свою речь, Пуго снисходительно усмехнулся, и кивнул, мол, а теперь можно продолжать разговор. Какое-то время после этого еще стояла тишина, и взгляды остальных членов оперативного штаба скрестились на Варенникова. Они ждали ответного слова.

— Как вы красивые и очень правильные вещи произнесли, товарищ Пуго, — у Варенникова сузились глаза, превратившись в щелки. Сам не ожидая от себя, он напрягся, руки вцепились в края стола, явно, готовясь сломать его. — Очень правильные, современные слова в духе Перестройки, в духе незабвенного Михаила Сергеевича. Еще вы забыли добавить, что уже наступил окончательный мир на всем мире, и вся несправедливость ушла в прошлое, и впереди нас ждет лишь развитие, дорога вперед к всеобщему равенству и всеобщему благосостоянию. Словом, к раю на земле, так ведь?

Пуго, вальяжно развалившись в кресле, кивнул. Видно, что полностью соглашался с этим взглядом на будущее.

— Совершенно верно, Валентин Иванович, уверен, что эпоха конфронтации и войн заканчивается. Нет никаких сомнений, что скоро НАТО будет распущено, и как Организация Варшавского договора останется лишь в учебниках истории. Вы же все слышали речи Президента США, федерального канцлера, Президента Франции. Запад протягивает нам руку помощи, и надо принять ее…

Не ощущая видимого сопротивления от Варенникова, Пуго улыбнулся еще шире. Похоже, уверился, что последнее слово осталось за ним.

В этот момент в тиши кабинета раздался отчетливый хруст. Все, кто находился в кабинете, вздрогнули и с удивлением посмотрели на Варенникова, у которой в руке оказался отломанный кусок лакированной столешницы.

— Похоже, я этот спор слишком близко воспринял к сердцу, — хмыкнул генерал, откладывая в сторону кусок доски. — А теперь я расскажу вам о будущем без идеологии, за что вы так печетесь…

И столько в его голосе было угрозы, что Пуго моментально покраснел и потянулся к галстуку, чтобы ослабить его узел. Ему вдруг стало душно, и перестало хватать воздуха.