Страница 8 из 46
Глава 4. Гад обыкновенный. Подвид: приставучий
Не Нора Брейн
Вот ведь… нежить! Про артефакт-то откуда узнал?
Я ведь прихватила самый бесполезный, определяющий возраст захоронения. Да у нас на кафедре таких сотни! Я была уверена, что пропажу одного не заметят. А тут…
Заметили. И доложили сумасшедшим боевикам, которые обычно вообще без башки.
Если честно, то моя братия с отбитыми на голову вояками почти не пересекалась. Они ничего не понимали в нашей работе, мы – не понимали, что они в принципе должны делать, поэтому обходили друг друга по широкой дуге. У меня не было ни одного знакомого боевика – а теперь обнаружился сразу тот, который вчера уложил меня в постель.
Зато теперь понятно, почему он такой… безбашенный.
Я искренне верила, что мы больше не встретимся. Столица-то огромная! Королевство – и того больше! Да и мне оставались считанные метры до свободы!
Но нет. Повезло так повезло: именно вчерашний придурок преграждал мне дорогу и, кажется, совсем не собирался меня пропускать.
А еще он обо всем догадался. О том, что сбежавшая из академии некромантка – это действительно я.
Но я не была бы собой, если бы не попыталась выкрутиться.
— Не понимаю, о чем ты, — со всем доступным мне равнодушием заявила, напустив на себя расслабленный вид.
— Какая жалость, а я уж было решил, что вам знакомы человеческая речь и причинно-следственные связи.
Вот гад.
Красивый, самодовольный, приставучий гад.
Стоял передо мной, весь такой солнечный, довольный собой и своей великой прозорливостью, и смотрел так, будто уже поймал меня за шкирку и теперь прикидывал, сколько пользы можно из этого извлечь. И ведь наверняка прикидывал! На лице у него было написано слишком явное удовлетворение.
Я крепче вцепилась в ручку саквояжа.
Нет. Рано.
Пока я не призналась, у меня еще оставалось пространство для маневра. Крохотное, жалкое, шаткое, но оставалось.
— Ты делаешь выводы на пустом месте, — сказала я холодно. — И, между прочим, не имеешь права задерживать меня лишь потому, что у тебя слишком богатое воображение.
— О, у меня не только воображение богатое, — жизнерадостно заверил он. — Еще наблюдательность, жизненный опыт и великолепная память на красивых женщин, которые швыряют меня из окон.
— Последнее в тебе совершенно неудивительно.
— А вот мне кажется, удивительно все. Особенно то, как сильно вы не хотите назвать свое имя.
— Может, потому что оно тебя не касается?
— Может. Но я, как назло, уже слишком заинтересовался.
Он улыбался так безмятежно, что мне немедленно захотелось стереть с его лица это выражение. Желательно вместе с лицом. Или хотя бы с частью самодовольства.
Я медленно выдохнула. Вдохнула. Потом решила, что, возможно, уговаривать боевика проще, чем убивать. Хотя бы потому, что убийство у городских ворот обычно вызывало массу ненужных вопросов, даже если убиенного тут же поднять в качестве нежити.
— Послушай, — начала я как можно миролюбивее. — Допустим, ты действительно что-то там себе надумал. Но ведь можно разойтись по-хорошему. Ты проявишь милосердие, я проявлю благодарность, и все останутся довольны.
Гад приподнял бровь.
— Благодарность какого рода?
Я одарила его взглядом, который в приличном обществе считался предупреждением, а на нашем факультете – мягкой формой угрозы.
— Денежного.
— А-а-а. А я уж испугался, что вы наконец решили быть со мной ласковее.
— Не обольщайся.
— Поздно. Я давно обольстился.
Да чтоб тебя.
— Хорошо, — процедила я. — Сколько?
— Вы всерьез пытаетесь меня подкупить?
— Если это сработает, то да.
Он даже не возмутился. Хуже: он развеселился.
— Нет, — сказал мерзавец с явным удовольствием. — Так не пойдет.
— Почему?
— Потому что я уже понял, кого поймал.
Вот тут у меня внутри все нехорошо скукожилось.
Не потому, что он сказал что-то новое. Просто одно дело – подозревать, что тебя раскусили, и совсем другое – услышать это таким довольным тоном, будто речь идет не о беглой некромантке, а о редкой бабочке, которую он удачно поймал в сачок.
Я постаралась сохранить лицо.
— И кого же?
— Девушку, которую ищет некромантское крыло.
— Сам придумал?
— Не совсем. Но сопоставил очень красиво.
Парнишка шагнул ближе, лениво, почти небрежно, однако я сразу ощутила, как вокруг меня тяжелело пространство. Не физически – внутренне. Как будто он уже заранее перекрыл мне все ходы и теперь ждал, когда я сама в этом признаюсь.
— Вы ведь понимаете, — сказал он тихо, — что после Норштайна я уже не могу сделать вид, будто ничего не заметил?
— А я вот могу, — отрезала я.
— Верю. Но не одобряю.
— Твое одобрение я как-нибудь переживу.
— А вот проверку документов – не уверен.
Я мысленно застонала.
Документов у меня, разумеется, не было. Вернее, были, но такие, что любой мало-мальски вменяемый человек понял бы: печать фальшивая, подпись кривая, а имя составлено человеком, который в жизни не покидал стены академии и с трудом ориентировался даже в собственном расписании.
Боевик, похоже, все это отлично понимал и без бумаг.
— Что тебе нужно? — спросила я прямо.
— Уже ведь говорил: правда.
— И только?
— Для начала.
— А потом?
Он улыбнулся еще шире.
— А потом посмотрим, насколько вы будете благоразумны.
Нет, вы посмотрите на этого героя! Стоит, сверкает глазами, шантажирует меня с таким видом, будто оказывает величайшую услугу.
— Ты собираешься этим пользоваться, — медленно проговорила я.
— По полной, — не стал он даже запираться.
Честность в нем, к сожалению, просыпалась исключительно в самые неприятные для меня моменты.
Я переступила с ноги на ногу и огляделась.
Западные ворота действительно были безлюдны. Стена, узкая дорожка вдоль нее, заросший бурьяном откос, редкая тень от зубцов наверху – и ни одной живой души. Даже ветер здесь дул как-то лениво, будто понимал, что у этого места слишком скверный характер.
Прекрасно.
Если уж договариваться словами не получалось, оставались более убедительные аргументы.
Я осторожно поставила саквояж на землю.
Мой визави проследил за этим движением с живейшим интересом.
— О, — сказал он. — А вот это уже тревожно.
— Для тебя – да.
— Вы сейчас что, собираетесь устроить поединок прямо у городских стен?
— А почему нет? Здесь тихо. Никто не ходит. Кричать будешь – никто не оценит.