Страница 6 из 46
Она наградила меня таким взглядом, что любой человек с хоть сколько-нибудь развитым инстинктом самосохранения уже бы отскочил шага на три и прикрылся щитом. Но я, к сожалению, был молод, хорош собой и убежден, что красивые женщины созданы в том числе для того, чтобы смотреть на меня сердито.
— Послушай, — сказала злюка уже тише, и от этой внезапной перемены тона я насторожился даже сильнее, чем от ее магии. — Ты меня не видел. Я тебя не видела. Разойдемся мирно.
— После такой ночи? — искренне изумился я. — Боюсь, это было бы невежливо.
— Невежливо было вваливаться в чужую спальню!
— Согласен. Но мы ведь сейчас обсуждаем уже утро. Надо жить настоящим.
Кажется, еще чуть-чуть, и она попробует меня укусить. Причем без всякой романтики, а самым натуральным образом.
Я вздохнул и отступил на полшага, чтобы не провоцировать ее на преступления раньше времени.
— Ладно, давайте по-честному, — предложил я. — Мне нужно совсем немного: ваше имя и причина, по которой вы так спешно покидаете столицу. И, возможно, документы, если вдруг у вас внезапно проснется любовь к порядку.
— А мне нужно, чтобы ты исчез.
— Это уже не просьба, а мечта. С мечтами, знаете ли, сложнее.
Она вскинула подбородок повыше. Вид у нее снова стал такой, словно передо мной не девушка с дорожным саквояжем, а маленькая, очень злая королева, которая просто еще не успела обзавестись собственным палачом.
— С чего ты вообще решил, что я обязана тебе что-то объяснять?
— С того, что я стою у ворот на службе короне и академии, а вы врете мне так вдохновенно, будто хотите получить за это премию.
— Я не вру.
— Конечно. Вы совершенно точно навещали тетушку, едете к бабушке и случайно перепутали сторону света. Со всеми бывает.
Она поджала губы. Красиво поджала, между прочим. Я бы даже залюбовался, если бы не был занят поимкой подозрительно знакомой некромантки.
— Допустим, — произнесла она наконец, — я действительно не хочу называть свое имя. Что тогда?
— Тогда мне придется вас задержать.
— На каком основании?
— На том, что вы подозрительны.
— Это не основание.
— Для меня вполне.
Она издала тот самый женский звук, в котором одновременно слышатся возмущение, презрение и обещание скорой мучительной смерти. Очень содержательный звук.
— А если я, — медленно проговорила незнакомка, — в ответ не стану рассказывать одному ревнивому мужу, куда именно делся из его спальни особенно ловкий любовник?
Я улыбнулся.
— Это шантаж?
— Это разумный обмен любезностями.
— Милая моя, — сказал я с самым трогательным участием, на какое был способен, — вы всерьез думаете, что это меня испугает?
— Должно.
— Увы. Во-первых, тот муж вчера уже был достаточно близко к истине и все равно меня не поймал. Во-вторых, если он до сих пор ищет, значит, я ему искренне небезразличен. А это почти лестно.
— Ты невозможен.
— Мне так часто говорят, что я уже начал воспринимать это как титул.
Она прикрыла глаза на миг, словно призывала терпение из каких-то очень далеких и очень темных источников. Не уверен, что источники откликнулись.
— Хорошо, — произнесла она с пугающим спокойствием. — Чего ты хочешь?
— Уже ведь сказал: правду. Настоящее имя. И настоящую причину, по которой вы крадетесь из города так, будто за вами вот-вот побежит полстолицы.
— А взамен?
— Я не внесу ваши сведения в путевую книгу.
Тут она все-таки посмотрела на меня внимательно. Не злобно, не раздраженно – оценивающе. Будто примерялась, нельзя ли меня оглушить так, чтобы я при этом еще и остался полезен.
— И отпустишь?
— Если правда окажется не слишком катастрофической для общественного порядка.
— Как великодушно.
— Я вообще человек широких жестов.
— Я заметила. Особенно ночью. Через окно.
Я не удержался и ухмыльнулся.
— Приятно, что вы помните.
— Такое не забывается, — отрезала она с такой мрачной искренностью, что я едва не расхохотался.
Честное слово, восхитительная девчонка. Даже злится талантливо.
Вот только талантливые злюки тоже умеют тянуть время, а я не зря четыре часа торчал на этих проклятых воротах: от скуки начинаешь очень ценить любые загадки. Особенно хорошенькие.
— Итак? — напомнил я.
Она молчала.
Смотрела мимо меня. Потом на ворота. Потом на улицу за моей спиной. Потом снова на меня – и по этому взгляду я вдруг понял, что она не просто ищет удобный момент соврать. Она ищет путь к бегству.
О, вот это уже было интересно.
Я сложил руки на груди и качнулся с пятки на носок.
— Не советую, — сообщил доброжелательно. — Если побежите, мне придется догонять. А это, поверьте, будет выглядеть вызывающе двусмысленно, особенно после нашей с вами прошлой встречи.
— Да ты...
— Очарователен, знаю.
— Самовлюбленный осел!
— Тоже версия.
Она шумно выдохнула. Потом резко сказала:
— Допустим, мое имя тебя не касается. Допустим, я просто уезжаю по личным причинам. Допустим, никому от этого не будет хуже. Зачем тебе вообще лезть?
Вопрос был хороший. Даже обидно, что ответ на него тоже у меня имелся.
— Потому что вы ведете себя не как девушка, которая просто едет к бабушке, — честно сказал я. — Вы огрызаетесь, врете, готовы предлагать взятку, а на слове «досмотр» смотрите так, будто сейчас превратите меня в памятник собственной наглости. Это, знаете ли, пробуждает служебное любопытство.
— И больше ничего?
Вот тут я усмехнулся уже шире.
— Ну, если совсем честно, еще пробуждает и неслужебное.
Щеки у нее вспыхнули – не сильно, едва заметно, но я-то заметил. И немедленно ощутил себя победителем. Правда, всего на полсекунды.
Потому что в следующую она так зыркнула, что мне захотелось на всякий случай проверить, все ли жизненно важные органы при мне.
— Последний раз повторяю: отойди.
— Последний раз повторяю: имя и причина.
— Нет.
— Упрямо.
— Зато честно.
— После Норштайна это прозвучало особенно убедительно.
Она стиснула ремешок саквояжа так, что костяшки побелели. Удивительно, как в такой хрупкой с виду девчонке помещалось столько злости. И еще что-то. Напряжение? Страх? Нет, не совсем. Скорее то чувство, с которым человек стоит на краю и очень не хочет, чтобы кто-нибудь заглядывал вниз.