Страница 56 из 64
Лина долго не отвечала. Не потому что не знала, что сказать — наоборот. Слишком многое вдруг стало ясным, и от этого слова казались опасными: любое могло сдвинуть их обратно в привычную игру, где есть роли, защита, дистанция. Она медленно выдохнула, глядя в запотевшее зеркало. Матвей сидел на краю ванны, чуть сгорбившись. Уже не ждал ответа — просто оставался в этой тишине, как в воде, которая не несет, а держит.
— Ты думаешь, что ты «почти», — сказала Лина наконец.
Он не поднял головы.
— А я боюсь, — продолжила она тише, — что рядом с тобой снова начну жить так, как уже однажды жила.
Он поднял взгляд. Теперь уже внимательно. Без защиты. Лина сглотнула, будто слова застревали.
— У меня была мама, — сказала она. — И был человек… который все время обещал, что «вот-вот начнётся нормальная жизнь». Потом еще немного. Потом еще. Она усмехнулась — коротко, без радости.
— А потом нормальная жизнь не началась. Просто закончилась.
Матвей молчал. Лина опустила глаза.
— Я не хочу снова оказаться там, — сказала она. — Где я верю, жду, вкладываюсь… а потом остаюсь одна и думаю, что сама виновата.
Тишина стала плотной, но уже другой — не давящей, а оголенной. Матвей медленно выдохнул.
— Ты думаешь, я такой же? — спросил он тихо.
Лина не ответила сразу. И это молчание было честнее любого «нет».
— Я не знаю, — сказала она наконец. — Но я боюсь, что да.
Он кивнул. Не спорил. Не защищался. И от этого стало еще тяжелее. Снаружи снова глухо ударило по трубам — вода перераспределялась где-то в стенах, как будто дом продолжал жить без них. Матвей провел рукой по лицу.
— Я не умею по-другому, — сказал он. — Я умею только идти вперёд и надеяться, что в какой-то момент… станет ясно, что я не зря.
Лина посмотрела на него дольше, чем раньше позволяла себе. Не как на «роль». Не как на проблему. Не как на проект Валентины. Как на человека, который тоже боится.
— А я не хочу снова зависеть от надежды, — сказала она тихо. — Я уже была там. Мне хватило.
Он кивнул. И впервые не пытался убедить. Они сидели так несколько секунд — без движения, без привычных масок, без внешнего шума. И в этой тесной ванной вдруг стало ясно: они не договариваются, не примиряются и не решают, что дальше. Они просто впервые говорят правду — без зрителей, без ролей и без гарантии, что после неё вообще что-то останется.