Страница 47 из 64
Лина сидела у окна и смотрела, как Питер медленно проходит мимо нее. Она ловила себя на странной вещи: обычно она ехала куда-то
по делу
. К клиенту, к задаче, к объяснению. Сейчас же у неё не было задачи. Было только движение. И это ощущалось почти неправильно. Таксист включил радио — что-то про экономику, кризисы, рост цен. Потом сам же вздохнул и убавил звук, будто даже ему это было лишним.
Лина не слушала. В голове всплывали обрывки: лицо Матвея утром, его суета, звонок, короткое «выезжаю». И где-то под этим — ее собственная память о больнице. Не картинками даже, а ощущением: белые стены, слишком яркий свет, чужие голоса, которые говорят «все под контролем», хотя контроля там нет никогда. Она закрыла глаза на секунду. И сразу открыла.
Когда машина свернула в спальный район, город стал другим — более грубым, менее собранным. Хрущевки стояли устало, с облупившимися фасадами и темными окнами, как будто никто не считал нужным их поддерживать. Во дворе было мокро и пусто. Качели без сидений медленно раскачивались от ветра, хотя рядом никого не было. Песочница была заполнена водой. Чья-то старая куртка висела на заборе — забытая или оставленная специально.
Лина заплатила, вышла. Дверь подъезда открылась с усилием. Внутри пахло кошками, сыростью и чем-то кислым, бытовым, невыветриваемым. Лампочка над лестницей мигала, будто не могла решить, включаться ей или нет. Она поднялась на третий этаж. Каждая ступень звучала слишком громко. Перед дверью она остановилась. И только тогда почувствовала, что не совсем понимает, зачем она здесь — кроме одного простого ответа, который не требовал объяснений:
потому что он там
.
Она нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу. Матвей стоял на пороге — уже не утренний, не суетливый. Уставший, с красными глазами, в простой футболке, которая висела чуть криво на плече. Но он улыбнулся. Слабо, но узнаваемо.
— Ты приехала.
Это не было вопросом. Лина кивнула.
— Проходи, — сказал он тише. — Она тебя ждет.
И в этот момент стало понятно, что обратно в «обычный день» уже никто не вернется.
***
В квартире было тихо по-другому — не как у Лины дома, где тишина всегда чуть напряженная, а мягко, по-человечески. С примесью звуков жизни: чайник где-то на кухне, телевизор в соседней комнате, шаги Матвея, которые он пытался делать тише, чем получалось. Пахло лекарствами и чем-то домашним — корвалолом, старым деревом, печеньем, которое давно впитало в себя весь воздух кухни. Этот запах не раздражал. Он просто фиксировал реальность: здесь живут, здесь болеют, здесь ждут.
Лина разулась у порога, поставила обувь аккуратно, автоматически, как будто от этого зависело что-то важное. Матвей заметил это краем взгляда и ничего не сказал — но в его лице мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное.
— Она в комнате, — сказал он. — Сидит. Ждет тебя тоже.
— Меня? — Лина подняла бровь.
— Я сказал, что ты приедешь.
Это прозвучало так просто, будто это само собой разумеется. И от этого стало немного странно. Лина прошла за ним по узкому коридору. Стены были обклеены старым ремонтом — обои с выцветшим узором, местами подклеенные скотчем. На вешалке висело пальто, рядом — зонт с погнутой спицей. Всё это выглядело не бедно и не богато — просто прожито.
Матвей открыл дверь в комнату. Мать сидела в кресле у окна. На ней был теплый плед, клетчатый, чуть выцветший, как из другого времени. Лицо бледное, но спокойное. Не больничное — домашнее. Такое, которое уже привыкло к усталости и не делает из нее трагедии. Она посмотрела на Лину сразу, без лишних пауз. Долго. Не оценивающе — скорее внимательно, как будто собирала ее по деталям: взгляд, руки, осанка, то, как она стоит у двери.
— Проходи, — сказала женщина. — Не стой там, как чужая.
Лина на секунду замерла. Потом шагнула внутрь. Комната оказалась тёплой. У батареи сушились полотенца, на столе стояли чашки, рядом — банка печенья «Юбилейное», открытая неаккуратно, как будто из неё просто брали и не думали закрывать обратно.
Матвей поставил стул ближе к креслу. Лина села. Сначала было неловко. Не как на визите, а как в чужой жизни, в которую тебя вдруг впустили без инструкций.
— Я знаю, ты работаешь, — сказала мать Матвея. — Матвей мне все рассказал.
Лина чуть повернулась к нему. Он пожал плечами.
— Ну… не все, — пробормотал он.
— Все, что надо, — спокойно добавила мать. — Про квартиру, про твоих клиентов, про… — она чуть усмехнулась, — про призраков.
Лина моргнула.
— Он вам это серьезно рассказал?
— А почему нет? — женщина пожала плечами. — В его возрасте либо веришь во что-то странное, либо совсем скучно жить.
Матвей смущённо отвернулся, но не стал спорить. Лина вдруг поняла, что здесь никто не пытается ее разоблачить. Ни как человека, ни как часть этой странной истории. Это было неожиданно. Мать взяла чашку, отпила чай.
— Ты не пугайся его, — сказала она Лине. — Он с виду шумный, а внутри нормальный. Просто мечется.
Лина чуть кивнула.
— Я не пугаюсь.
— Все так говорят, — спокойно ответила женщина. — А потом либо остаются, либо уходят.
Пауза повисла не тяжелая, а ровная, как дыхание. Матвей стоял у стены, будто не знал, куда себя деть. В этой комнате он был не хозяином и не гостем — чем-то средним, сыном, который вырос, но все еще здесь нужен.
— Ты на него не сердись, — добавила мать. — Он когда волнуется, начинает делать всё сразу и неправильно.
Лина посмотрела на него. Он отвёл взгляд.
— Я не сержусь, — сказала она.
— Сердиться иногда полезно, — заметила мать. — Главное — не копить.
Она достала из тарелки печенье, протянула Лине. Лина взяла. Оно оказалось мягким, чуть влажным — таким, которое давно лежит открытым, но от этого не становится хуже.
— Он у тебя хороший, — сказала мать, будто продолжая разговор сама с собой. — Только упрямый. В отца пошел.
Матвей тихо выдохнул.
— Мам…
— Молчи, — мягко перебила она. — Я еще не договорила.
Она посмотрела на Лину снова — уже не как на незнакомку, а как на часть разговора.
— Ты за ним смотри, ладно? — сказала она. — Он думает, что справится сам. А он не всегда справляется.
Лина хотела ответить привычное «я не обязана», «мы не…», «это временно». Но слова не вышли. Потому что Матвей стоял рядом и молчал так, как молчат люди, которым сейчас важно не вмешиваться.
— Ладно, — сказала Лина.