Моли ночь

О, просто блеск. Сестра Новенькой здесь — наслаждается едой и вином вместе с остальными ценными мистиками Директора.

Вот что она скрывала?

Хотелось бы так думать, но, судя по потрясению на ее лице, не уверен, что это правда.

Когда она пошатывается, я с неохотой удерживаю ее от падения. Ни к чему устраивать сцену. Новенькая стоит с приоткрытым ртом, ее карие глаза расширились так, как я еще никогда не видел. В другой жизни я, может, и пожалел бы ее. Может, даже захотел бы помочь.

Но не в этой.

— Вы двое — сестры?

Эта женщина — сестра Новенькой — ее полная противоположность. Волосы элегантно уложены, ни волоска не выбивается. Ничего общего с вечным беспорядком на голове сестры. И лицо у нее мягче. Всё в ней мягче. Такие люди мгновенно заставляют насторожиться. Она точно не страдала в этой жизни.

А те, кто не был по-настоящему сломлен, не понимают, каково это — делать всё ради выживания и только выживания.

Не то чтобы я доверяю Новенькой. Она — катастрофа совсем иного рода.

— Так и есть, — отвечает за них Директор. — И девушкам есть о чем поболтать. Оставим их, хорошо?

Тут же ищу взгляд Новенькой. Ее темно-карие глаза тоже метнулись ко мне. Безмолвная мольба. Что-то здесь нечисто.

Но мы здесь всего лишь пешки, комнатные зверьки Министерства. Обязаны подчиняться каждому приказу. Так что, как послушные питомцы, подчиняемся.

Директор просовывает свою холодную костлявую руку под мой локоть и тянет прочь от сестер.

Я подавляю в себе желание обернуться. Напрячь слух, чтобы подслушать, о чем они говорят. Если бы я это сделал, то это означало бы, что мне не всё равно. А мне совершенно точно плевать.

Ни до чего нет дела. Особенно до этой девушки.

— Не могла не заметить твою маленькую демонстрацию теней, Тройка, — ее голос вежливый, даже непринужденный, пока мы движемся сквозь толпу к другому краю поляны.

— Ничего особенного.

Цокнув языком, она качает головой так, что хочется оторвать ее к чертовой матери.

— Ты знаешь правила. Никаких способностей, ради благополучия твоей сестры, — она вскидывает подбородок и сверлит глазами что-то вдалеке. Следую за ее взглядом, мгновенно узнавая Мэгс. Она выглядит нелепо в розовом платье, смеется, запрокинув голову, и сияет так, будто мы и правда здесь, чтобы наслаждаться вечеринкой.

Разумеется, я знаю правила. Из моей памяти не выскрести воспоминания о том, как те люди приставили лезвия к коже Мэгс. О ее криках, раздиравших темницу так, что думал — уши лопнут.

Это было последствием моей первой и единственной попытки побега. Министерство не разбрасывалось пустыми угрозами, особенно когда речь шла о силе. Когда речь шла о том, чтобы держать мистиков в узде.

Грудь сжимается. Она — моя единственная слабость, та самая гребаная ниточка, за которую Директор может дергать. Я бы отдал жизнь за Мэгс. Нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы защитить ее. И теперь, когда мы оба здесь, когда Директор ясно видит, насколько сильно готов оберегать сестру, — я в полной заднице.

— Я, конечно, могла бы закрыть глаза на твое нарушение правил, — она проводит ладонью по моей руке.

Подавляю рвотный позыв.

— Кончай ходить вокруг да около. Чего ты хочешь?

Нахмурив брови, она вздыхает.

— Такой злой. Агрессивный. Твоей избраннице это может не понравиться, знаешь. Она уже согласилась спариться с тобой? Ты ведь в курсе, что обе стороны должны быть согласны?

Во мне вспыхивает волна гнева.

— Я прекрасно осведомлен, да.

— И всё же, похоже, девушка не в восторге от твоего плана.

— Она согласится.

— Да, — Директор внимательно разглядывает меня.

С того самого дня, как ее армия — позор, а не армия — нашла нас с Мэгс, то я придумывал все мыслимые способы в итоге убить ее.

Она недооценивает Мэгс. Думает о ней так пренебрежительно. Видит в ней ничто.

Но меня? Смотрит так, будто я ее билет из этой проклятой войны.

До сих пор не понимаю, почему. Наверняка у нее есть десятки, если не сотни троек, сражающихся в войне. Вероятно, сегодня вечером здесь присутствуют несколько, и все ждут приказов от своей обожаемой госпожи.

Я ненавижу ее. Ненавижу всё, что она собой олицетворяет. Сама она не мистик — никогда не ощущал ни малейшей искры силы, исходящей от ее болезненной кожи, — но расхаживает здесь, будто она самый могущественный человек в мире.

Если бы не Мэгс, она была бы уже мертва. Но Директор это знает.

— Она согласится. А если тебе не удастся ее убедить, то у меня есть запасные меры.

Живот скручивает от злобы в ее тоне.

— Что это должно означать?

Она улыбается — вероятно, самое уродливое зрелище за весь день, а я живу в дыре с ордой омерзительных мужиков.

— Скоро узнаешь.

Подмигнув — от чего по спине пробегает отвратительный холодок, — она разворачивается и исчезает в толпе.

Снова проверяю Мэгс — убеждаюсь, что сестра всё еще смеется и веселится вовсю, с кем бы она там, черт возьми, ни болтала, — а потом снова ищу взглядом Новенькую.

Девушка всё еще разговаривает с сестрой, плечи расправлены, подбородок вздернут — на добрых четыре дюйма ниже темноволосой женщины, на которую смотрит с вызовом, — в карих глазах ярость. Темная. Злая.

Осанка сестры куда более сдержанная. Свой гнев она почти полностью прячет за притворной улыбкой. Хотя теперь, заметив намек, легко различаю румянец на бледных щеках и искру бешенства в глазах. Она зла на Новенькую не меньше, хоть и не показывает этого.

Мое любопытство официально задето.

Но остаюсь стоять на краю вечеринки, выжидая. Наблюдая. Новенькая не производит впечатления семейного человека. И уж точно не похожа на ту, чья сестра — мистик и уже работает на Министерство.

Она полна сюрпризов, не так ли?

Музыка вокруг становится еще громче, только распаляя и без того растущее раздражение. Я всегда ненавидел музыку. Отец ее обожал. И Мэгс тоже. Включали с утра до ночи, подпевали и нелепо смеялись.

Но для меня музыка никогда не была просто набором звуков. Она приходила с воспоминаниями. Яркими. Каждая песня — как гребаная капсула времени.

Здесь я ничего не могу поделать — мелодия накрывает, захлестывает все чувства.

— Внимание! — громко объявляет Директор, выдергивая из болезненных воспоминаний и обрывая жуткую мелодию. — Внимание всем! — она поднимается на небольшое возвышение в дальнем конце помещения. — Хочу кое-что сказать.

Толпа затихает.