Переломный момент

Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет. Скорбь не признает никаких графиков. Мне и вовсе кажется, что боль не утихает — ты просто к ней привыкаешь.

Излишне говорить, что, советуя «переболеть», тренер явно имел в виду не беспробудное пьянство. Я сам поражен тем, как распорядился своей жизнью. Тот, кем был до смерти Дрю, и тот, кто я сейчас, — настолько разные люди, что больше не узнаю собственное отражение в зеркале.

Я ненавижу то, во что превратился.

Ненавижу то, как выглядит моя жизнь.

И ненавижу осознание того, что во всем виноват я один.

— Кроуфорд.

Женский голос разносится над катком, заставляя меня прервать бег.

Ледяная крошка летит в воздух: я с визгом торможу у борта прямо перед Оливией Фостер, помощником тренера нападающих и главной занозой в заднице. Не потому, что она плохой наставник — как раз наоборот. Уверен, со временем Оливия без труда дорастет до главного. А потому, что — к моему несчастью — не позволяет хоронить чувства в себе.

— Здравствуйте, тренер.

Она скептически выгибает бровь.

— Ты сегодня в кои-то веки трезвый?

Я выдаю натянутую улыбку.

— Уже три дня.

Она склоняет голову, и уголок губ едва заметно ползет вверх.

— Хорошо. Ну и как ощущения?

— Паршиво.

Она коротко и резко хохочет.

— И тебя это удивляет?

— Нет.

А вы как думали, почему я не просыхал?

Кажется, она видит меня насквозь — будто воочию наблюдала, как мысль возникла в голове и там же осела. Оливия прислоняется к борту; мешковатый джемпер с эмблемой «Ледяных Ястребов Колорадо» свисает до середины бедер. Парни в команде частенько обсуждают ее привлекательность, но я никогда не видел в Оливии никого, кроме тренера.

Сегодня она гладко зачесала светлые волосы назад, и команда сразу приготовилась к изматывающей тренировке. Непонятно почему, но зализанный хвост всегда сулит тяжелую пахоту. Дурная примета, не иначе.

— Я вышла не для того, чтобы лезть тебе в душу, — произносит она. — Просто хотела убедиться, что ты в порядке.

Я кошусь на нее.

— С чего вдруг?

Она цокает и отстраняется от борта.

— Идем.

В животе неприятно сжимается, и нехорошее предчувствие не отпускает, пока я следую по туннелю в кабинет. К моему удивлению, там никого нет. Даже не знаю, чего я ожидал, но тревога лишь нарастает.

— Садись, — командует она.

Я действую на автопилоте. Стоит Оливии включить «тренера», и тело послушно подчиняется. И тут я замечаю, к чему она тянется: на аппарате мигает красный огонек.

Я вскакиваю со стула и выпаливаю:

— Нет!

Но уже поздно.

— Элли, он у меня, — Фостер нажимает кнопку, опуская трубку. Уходя, легонько хлопает меня по спине и вполголоса бросает: — Поговори с мамой, Грейсон, пока она окончательно не решила, что потеряла обоих сыновей.

Ее слова набатом бьют в висках, пока из динамика не раздается голос, от которого я бегал все это время.

— Грейсон?

В ушах шумит кровь.

— Привет, мам, — едва слышно шепчу я.

Она судорожно вздыхает. Я кожей чувствую, как мама сглатывает слезы. Горечь, исходящую от трубки, можно едва ли не на вкус ощутить — и именно поэтому игнорировал звонки от них с отцом с самых похорон Дрю.

Как смотреть им в глаза, зная, что лишил их младшего сына?

— Грейсон, милый... — она замолкает; уверен, на языке вертится тысяча вопросов, готовых вырваться наружу. Но в итоге мама лишь спрашивает: — Ты не мог бы приехать домой? На ужин в эти выходные?

Семейный ужин, где на столе будут стоять три тарелки вместо четырех?

Семейный ужин, который закончится мамиными слезами?

Семейный ужин, на котором отец будет сверлить взглядом пустоту там, где обычно сидел Дрю?

Тот самый ужин в гробовой тишине — ведь именно младший брат наполнял дом смехом, светом и жизнью?

Как бы сильно ни любил маму, я не могу на это пойти.

Это меня добьет. Станет тем самым переломным моментом, после которого уже не возвращаются.

Приходится лгать.

— Прости, мам. У нас предсезонные сборы в эти выходные.

— Тренер Фостер сказала, что тренировка будет только в воскресенье утром.

Черт.

Кажется, я выругался вслух, потому что в трубке слышится какой-то шорох.

Проклятая Фостер.

Настаивая на своем, я выдавливаю:

— Я сейчас не в лучшей форме. Нужны дополнительные часы, чтобы нагнать остальных.

— Почему ты плохо играешь, милый?

Ласковый голос почти лишает рассудка. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Потому что я убил брата и не имею права дышать, пока он не может!»

Но ограничиваюсь полуправдой.

— Потому что лучшего друга больше нет рядом, и мне некому помочь.

На последнем слове голос срывается, вызывая цепную реакцию: мама на том конце провода начинает всхлипывать. Слышно, как она судорожно вдыхает, и кабинет наполняет приглушенный, дрожащий от слез голос.

— Пожалуйста, Грейсон, позволь тебя увидеть. Умоляю. Это убивает меня.

Второй раз в жизни я принимаю катастрофическое решение и выбираю эгоизм.

— Прости, — хрипло шепчу я и вешаю трубку.

Ледяные Ястребы

Ашер О'Коннор: Какой мудак мне в машину дохлую рыбу подкинул?

Тео Ирвинг: С чего ты взял, что это мы?

Джек Льюис: Мелко плаваешь, О'Коннор

Ашер О'Коннор: Кто-нибудь видел, какой ушлепок мне в салон рыбу засунул?

Логан Джонсон: Это все Ирвинг

Тео Ирвинг: Предатель! В следующий раз, когда приспичит отвязаться от очередной чокнутой «зайки», я и пальцем не пошевелю

Джек Льюис: Счастлив сообщить: на сей раз я ни при чем

Джек Льюис: Жду официальных извинений за беспочвенные обвинения, О'Коннор

Ашер О'Коннор: У меня на ковриках до сих пор блестки после твоей последней выходки, придурок. Оплати счет за химчистку

Джек Льюис покинул чат

Тео Ирвинг добавил Джека Льюиса в чат

Тео Ирвинг: Кстати о «зайках»: командный ужин в восемь? В баре «У О'Мэлли»?

Хадсон Митчелл: Как у тебя в голове укладываются сразу и фанатки, и командный ужин?

Тео Ирвинг: Элементарно: они же по пятам ходят

Логан Джонсон: И тебе, извращенцу, это в радость?

Тео Ирвинг: Нечего тут кинкшеймингом заниматься, Джонсон. Уверен, у тебя, тихони, тоже странные фетиши найдутся