Переломный момент

Понимая, что Грейсон слишком пьян и наутро ничего не вспомнит, я шепчу:

— Потому что мне больно видеть, как ты страдаешь.

Он горько усмехается, и от следующих слов сердце трещит по швам.

— Но я всегда страдаю.

Бэмби жалобно скулит, возвращая меня к реальности. Задвинув эмоции поглубже, я принимаю на себя роль человека, который Грейсону необходим, — и вовсе не влюбленной ассистентки, готовой рассыпаться на куски от щемящей боли в его глазах.

— Тебя кто-нибудь видел? — тихо спрашиваю я.

Грейсон поджимает губы, прищурившись.

— С хоккейными зайками я не пил, если ты об этом, — он тяжело вздыхает. — Мне никто не нравится, кроме тебя, Огонек.

Я отчетливо осознаю, как непросто будет совладать с ним в таком состоянии, и параллельно изо всех сил стараюсь унять порхающих в животе бабочек. Он произнес это с такой обреченностью, будто смирился: до конца своих дней никого больше не сможет полюбить.

Позже я смогу прошерстить интернет и разузнать, попался ли Грейсон кому-то на глаза с алкоголем или зализывал раны в полном одиночестве, искренне надеясь на второе, ведь на кону стоит место в команде. Я завожу руки ему под мышки и сдавленно кряхчу, пытаясь поднять махину на ноги.

— Ну же, здоровяк, подъем. Бэмби дома места себе не находит, нужно показать, что ты в порядке.

Он пьяно ухмыляется.

— Считаешь меня большим?

— Сейчас важнее совсем другое, Грейсон.

Он громко фыркает губами.

— А мне ка-а-ажется, что очень даже важно.

— Хочешь сказать, размер твоего члена важнее Бэмби?

Кое-как нащупав ногами опору, Грейсон поднимается и наваливается на меня всем весом.

— Ну, если посмотреть под таким углом, тогда нет.

Пока мы медленно ковыляем к двери — Грейсон глуповато улыбается, глядя на меня сверху вниз, а я надсадно кряхчу под его тяжестью, — удается тяжело выдохнуть.

— Ты что, оставил Бэмби одну на целых два дня?

Он резко выпрямляется, заставляя меня внезапно остановиться.

— Нет! Я видел ее всего несколько часов назад. Никогда бы так не поступил, слышишь, никогда.

Вопреки заплетающемуся языку и неспособности устоять на месте, в голосе Грейсона звучит такой искренний ужас, что тревога бесследно улетучивается.

— Ладно, я тебе верю.

Его плечи безвольно опускаются.

— Она издергалась, но все равно лизала мне лицо, пыталась помешать пить, — он хмурится в ее сторону, но выходит из рук вон плохо. — Слишком уж умная.

Доставая из кармана ключ, я коротко усмехаюсь.

— Умница, Бэмби.

— Пф-ф. Если бы угробила кого-то из родных, тебе бы тоже не хотелось, чтобы кто-то вставал между вами с выпивкой.

От путаной тирады я цепенею, так и не донеся руку с ключом до замочной скважины.

Грейсон только что сказал, что убил брата?

Глубоко вздохнув, чтобы вернуть самообладание, я вставляю ключ в замок. Он продолжает что-то лепетать, но голос звучит словно из-под воды: слова окончательно сливаются в неразличимый гул, и я перестаю хоть что-то понимать.

Стоит входной двери открыться, как Бэмби тут же бросается к нему.

— Девочка моя! — радостно восклицает Грейсон, чей голос мгновенно теплеет вопреки недавнему пьяному признанию.

Я не тороплю его подниматься по лестнице: пусть побудет с собакой, да и мне необходима передышка, чтобы взять себя в руки. Похоже, именно в этом кроется истинная причина того, почему Грейсон больше года назад сорвался и пустился во все тяжкие.

Бэмби, слишком уж сообразительная для обычной собаки, начинает тыкаться носом Грейсону в ноги, направляя к лестнице и подгоняя, словно послушную овечку. Хриплый, низкий смех Грейсона эхом разносится по дому, и, вопреки гнетущей атмосфере, которую сам он даже не замечает, смех заставляет сердце радостно встрепенуться.

Мягко положив ладонь на спину, я подталкиваю его вперед.

— Ну же, пойдем, пора уложить тебя в постель.

— Ладно, я официально даю добро, — объявляет он. — Пользуйся мной, Огонек. Я отчаянно жаждал твоих прикосновений!

Я изо всех сил сдерживаю смех, сосредоточившись исключительно на том, чтобы Грейсон не полетел с лестницы и не сломал себе шею.

— Ты отправишься спать, а я спущусь вниз.

Я умалчиваю о том, что, скорее всего, устроюсь в угловом кресле прямо в спальне: слишком страшно оставлять его одного. Что, если перевернется на спину и захлебнется собственной рвотой?

Он тяжело вздыхает.

— Я так и думал, — Грейсон икает, пытаясь развернуться, и глаза испуганно округляются, когда теряет равновесие и заваливается назад. Ничуть не смутившись тем, что приземлился прямиком на пятую точку, он смотрит на меня снизу вверх сквозь густые черные ресницы самыми тоскливыми голубыми глазами, какие только доводилось видеть. — Можешь остаться со мной? — едва слышно шепчет он. — Перед глазами по-прежнему стоит его тело.

Осколок, засевший в сердце, раскалывает его до основания, отзываясь во всем теле волнами пронзительной боли за мужчину, рушащегося прямо у меня на глазах.

Пригнувшись, чтобы заглянуть ему в глаза, я шепчу:

— Останусь так надолго, насколько нужно, но давай уложим тебя в постель, хорошо?

Грейсон лихорадочно кивает.

— Я сделаю все, что угодно, только не уходи.

Я снова помогаю ему подняться, мысленно благодаря судьбу за то, что до спальни мы добираемся без происшествий.

Грейсон не медлит ни секунды. Он прямо в одежде валится ничком на покрывало. Я даже не пытаюсь его переодеть или затащить под одеяло: просто стягиваю кроссовки, нахожу в шкафу плед и бережно накрываю.

Ничуть не удивляет, что его глаза закрыты, а дыхание выровнялось и замедлилось. Я просто рада, что Грейсон лежит на животе, повернув голову набок.

Избавившись от пристального взгляда, я позволяю себе на миг замереть, впитывая каждую его черту. Позволяю разуму наконец осознать: Грейсон здесь, в безопасности. Тревога и стресс, сжигавшие меня дотла, постепенно отступают, оставляя после себя лишь изнуряющую, до ломоты в костях, усталость.

Вот только я знаю, что уснуть не удастся.

Я до смерти боялась, что с ним что-то случилось. Страх никогда больше не увидеть Грейсона оказался настолько жутким, что именно он открыл глаза на то, как дорог мне этот человек. На то, что, вопреки всем стараниям держать сердце под замком, оно все же выскользнуло из клетки и бросилось прямиком к нему.