Страница 4 из 60
Я быстро поправила волосы, хотя дочь видела меня и с температурой, и в слезах, и в халате с пятном от кофе. Но материнская гордость — страшная вещь. Даже перед собственным ребёнком хочется выглядеть так, будто жизнь под контролем.
— Мам! — Алиса появилась на экране. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени, на фоне — белая стена, рейл с одеждой и хаос творческого человека, который сам называет это “рабочим процессом”.
— Ты живая?
— Спорно, — ответила она. — У меня мозг вытек через дедлайн.
— Подставь чашку. В Милане всё дорого, пригодится.
— Мам, фу.
— Что “фу”? Экономия — основа европейского образования.
Алиса рассмеялась.
У неё был мой смех. И Руслана взгляд. Тёмный, прямой, упрямый. Когда она была маленькой, я радовалась этому сходству. Сейчас иногда хотелось, чтобы от отца ей досталось чуть меньше способности закрываться.
— Ты папе сказала, что не прилетишь? — спросила я.
Она отвела глаза.
— Написала.
— Алиса.
— Мам, ну не начинай.
— Я ещё даже не открыла рот как следует.
— У тебя это лицом получается.
Я вздохнула.
— Он ждёт тебя.
— Я знаю.
— Не уверена.
— Мам.
Вот это “мам” было уже взрослое. Не детское. В нём слышалось раздражение человека, который любит тебя, но очень просит не трогать больное место.
— Я правда не могу, — сказала Алиса тише. — У меня защита. Команда. Преподаватель прилетает только на два дня. Если я сорвусь, всё посыплется.
— Хорошо.
Она прищурилась.
— Правда хорошо или “хорошо, но я потом буду молчать так, что в квартире погибнут цветы”?
— Я не такая ужасная.
— Мам.
— Ладно. Немного такая.
Мы обе улыбнулись.
Я скучала по ней физически. Вот прямо телом. По тому, как она хлопала дверцей холодильника, оставляла чашки где попало, спорила с Русланом до хрипоты и потом всё равно клала голову ему на плечо на диване. По её духам в ванной. По её “ма-а-ам, где мой белый топ?”, который, естественно, лежал там, куда она его сама бросила.
Дети вырастают.
Все об этом говорят.
Но никто не предупреждает, что вместе с ними из дома уходит звук.
— Папа обидится? — спросила Алиса.
— Конечно.
— Сильно?
— Он сделает вид, что нет. Это будет означать — сильно.
Она поморщилась.
— Я позвоню ему вечером.
— Позвони.
— А ты как?
— Великолепно. Спасаю невест от свекровей, поставщиков от моей доброты и твоего отца от организационного провала.
— То есть обычный день.
— Именно.
Алиса вдруг стала серьёзной.
— Мам, ты только не умри там с этим вечером. Папа же всё равно половину не заметит.
Я хотела пошутить, но почему-то не смогла.
— Заметит, — сказала я.
— Мам…
— Он замечает.
Алиса промолчала.
И это молчание мне не понравилось.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Алиса.
— Просто… — она пожала плечами. — Вы с папой какие-то странные в последнее время.
Я медленно выдохнула.
— В смысле?
— Не знаю. Ты напряжённая. Он злой. Вы говорите друг о друге нормально, но как будто не друг с другом.
Попала.
Дети вообще жестокие существа. Они вырастают и начинают формулировать то, что ты сама аккуратно запихиваешь под ковёр.
— Мы просто оба много работаем.
— Угу.
— Что “угу”?
— Ничего. Взрослая универсальная реакция на родительское враньё.
— Алиса, у нас с отцом всё нормально.
Она посмотрела на меня через экран.
Слишком внимательно.
Слишком по-руснановски.
— Я очень хочу, чтобы это было правдой, мам.
После звонка я ещё минуту сидела в машине, не заводя двигатель.
Всё нормально.
Какая удобная фраза.
Её можно поставить куда угодно. На трещину в браке. На усталость. На редкие разговоры за ужином. На то, что муж приходит поздно и пахнет не только своим парфюмом, а улицей, офисом, чужими помещениями. На то, что ты уже не спрашиваешь, где он был, потому что боишься услышать не ответ, а раздражение.
Всё нормально.
Я завела машину.
Дом встретил меня тишиной.
Большой, красивый, слишком аккуратный дом, который мы купили восемь лет назад, когда Руслан сказал:
— Хватит нам жить в центре. Я хочу воздух.
Я тогда спросила:
— А я чего хочу, ты уже решил?
Он ответил:
— Ты хочешь гардеробную.
И, гад, оказался прав.
Дом был хорош. Просторная кухня, гостиная с камином, кабинет Руслана, моя маленькая мастерская на втором этаже, спальня с окнами в сад. В этом доме было всё, о чём когда-то мечтала девочка из тесной квартиры.
Иногда мне казалось, что мечты нужно формулировать осторожнее.
Можно получить всё — и однажды понять, что в этом “всё” ты слишком часто находишься одна.
Я сняла пальто, прошла на кухню, открыла холодильник и уставилась внутрь с видом женщины, которая надеется, что ужин сам осознает свою ответственность и выйдет навстречу.
Не вышел.
Пришлось доставать сыр, зелень, яйца и делать омлет. На кулинарный подвиг это не тянуло, но я в свои сорок три уже не пыталась никому доказывать, что хорошая жена обязана готовить сложнее, чем живёт.
Пока омлет схватывался на сковороде, в прихожей хлопнула дверь.
Я обернулась.
Руслан вошёл быстро, на ходу снимая пальто. Тёмный костюм, усталое лицо, телефон в руке. Волосы чуть влажные от дождя. На переносице складка — значит, день был неприятный.
— Ты рано, — сказала я.
Он посмотрел на часы.
— Девять вечера.
— Для тебя это почти романтический побег с работы.
Руслан бросил телефон на столешницу и подошёл ко мне.
Без слов.
Обнял сзади, уткнулся лицом в шею.
Я замерла с лопаткой в руке.
— Ты пахнешь салоном, — пробормотал он.
— А ты проблемами.
— Скучал по твоей нежности.
— Она у меня по записи. На сегодня всё занято.
Он усмехнулся мне в шею, и я почувствовала, как внутри что-то оттаивает.
Вот так всегда.
Можно весь день строить из себя взрослую разумную женщину. Можно анализировать паузы в его голосе, списки гостей, странные фонды, усталость дочери, собственную тревогу. А потом приходит муж, молча обнимает на кухне — и ты снова не стратег, не хозяйка бизнеса, не женщина с опытом.
Ты просто Катя.
Его Катя.
И это одновременно греет и бесит.
— Еда есть? — спросил он.
— Была. Но теперь под вопросом.